Второе посвящение "Поэмы без героя" находится в очевидном соответствии со второй главой "Петербургской повести", как обозначила Анна Ахматова жанр, назвав и "гения места" Первой части своего полотна-Триптиха, в свою очередь, названной ею по Времени действия — "Девятьсот тринадцатый год". Так Действо Поэмы имеет свое Время и свое Место, а Герой, выбирающий гибель от "любви, измены и страсти" и покидающий "для белой смерти" Героиню в "главе четвертой и последней", и есть тот Герой, без которого остаётся Поэма.
Но кто же Она сама, эта Героиня? Вот три грани преломления взгляда-луча: Портрет Героини глазами Героя — поэта, влюбленного в нее; "Портрет Эпохи" (по определению Анны Ахматовой); и Портрет Героини глазами Автора (и тоже Героини) Поэмы. Все эти три ракурса дают воедино сотворенный (створенный — три створы триптиха!) ответ: какова сама Поэма-Героиня, т. е. собственно сама Поэма. Автор в таких живых отношениях с этим Творением, что зовет Поэму (в "Прозе о Поэме") именно так — с большой буквы, называя, как Лермонтов своего героя Демона — /117/ именем, названием. Так и Поэма — Героиня Ахматовой вырвалась за рамки жанра, портрета, действа. Само творение ищет и находит своего творца, неожиданно и "ниоткуда" приходя к Поэту, дарующему "отлетевшей тени" живую жизнь в Слове.
Какова она глазами Героя, в нея влюбленного, "На чьем сердце палевый локон, / У кого пред глазами тьма?" Это идеальная возлюбленная, та, которую он назовёт на предсмертном пороге: "Ты — Голубка, солнце, сестра!" Но эти его слова прозвучат в Поэме впервые в памяти Автора, в лирическом отступлении, по существу звуча в Поэме дважды, как заклинание Героя Поэмы — самой Поэме-Героине.
"Петербургская повесть" — первое полотно Триптиха соткано из лирических ситуаций по стихам Вс. Князева. Р. Д. Тименчик одним из первых прочел и распознал этот "лирический сюжет" стихов Вс. Князева, значимых для Анны Ахматовой — Автора Поэмы. Посмертное петербургское издание книги "Стихов" 1914 года с предисловием издателя Гавриила Князева, отца поэта, с неразгаданным ключом-эпиграфом из Дж. Китса к сборнику стихов — "Heard melodies are sweet, but those unheard / Are sweeter ... " John Keats ("Слышимые мелодии сладкозвучны, но те неслышимые / Нежней...") соответствует в своем образе неизреченности с ремаркой Автора в Поэме в Четвертой главе: "говорит сама Тишина". Посмертная книга стихотворений забытого поэта, по которой воссоздан образ его любви, ставится во главу угла "петербургской повести" Ахматовой, и Поэма говорит устами забытых страниц. Принцип повествования в луче-взгляде Памяти — возвращение слов по совести и любви — раскрыт во Второй створе триптиха: о них, музах поэтов, о возлюбленных, этих обликах самой Любви, "про это / Лучше их рассказали стихи". Так пела Лаура, воплощение юности, подруга поэта Дон Гуана из "Каменного гостя" его стихи — голосом "памяти сердца". Стихи, дочитанные эхом голоса, произнесённые устами Тишины. Помнятся и не раз вспомнятся последние слова Гамлета: "ДАЛЬШЕ — /118/ ТИШИНА". В памяти — другой ахматовский эпиграф — ключ с загадочным ответом: "Иль того ты видишь у своих колен, / Кто для белой смерти твой покинул плен?" В этом сквозном ряду восстает другая Тишина: "Нет ответа. Тишина" — уже из "Шагов Командора" Блока, рифмующаяся с именем-зовом — "Анна". Какая Тишина глубже? "Тишина тишину сторожит" в таком колодце с эхом соответствий, полуночного зеркального гадания, и это "дворца сквозные галереи", где "ветер, не то вспоминая, не то пророчествуя, бормочет", — та архитектоника Воздуха Фонтанного Дома, его Тишина Памяти, в которой что-то совпадает и сливается воедино, что-то зияет пустотой утраты, но одно усиливает другое и возвращает его, повторяясь в ахматовском ключе "встречи-разлуки": "Разлучение наше мнимо: / Я с тобою неразлучима, / Тень моя на стенах твоих". Когда Ахматова ищет и находит созвучия слов любви и гибели поэта, она вслушивается в Тишину, о которой скажет: "Тишину дослушала до дыр" (строка из записной книжки). Что это — графическое кружево Обри Бердслея, веющий черно-белый воздух петербургской белой ночи?
В высшей реальности — Памяти, воссоздающей и усиливающей бытие по принципу эха, бытие утраченное и вспомненное не может не граниться — оно и двоится и троится... Память — это Другой Автор, еще один "высший судия" и Alter ego поэта. И если память становится однажды, в роковой час, "страшной книгой грозовых вестей" по Слову Всевышнего, то это уже остаётся на всю жизнь, и свойство это лишь обостряется к поздним летам поэта, и мы становимся свидетелями поэтического самораскрытия Анны Ахматовой в свете ее Памяти, в луче ее взгляда. Так проявляется природа Памяти — Второго Автора Поэмы.
И неспроста первая книга Ахматовой "Вечер" (1912) могла быть названа первым названием — "Могила Эхо", только название не исчезло, а ушло в глубину "Вечера", осталось значимым. Да и все "дневниковые строки" ранних стихов Ахматовой, отверстые времени, стали значимы, всё проросло и взошло, стало /119/ восхождением и памятным символом в позднем творчестве Анны Ахматовой.
В предисловии к стихам сына Гавриил Князев, безутешный отец поэта, сказал так: "Мне хотелось остановить хоть несколько в неудержимом беге времени, закрепить в некотором реальном явлении тот милый сон, которым он "цвел и дышал", пока жил на земле..." Ему припоминались стихи Блока: "Когда я уйду на покой от времен...", которые он приводит, с такой последней строфой:
Ты вспомнишь, когда я уйду на покой, В этой посмертной книжке есть строка Вс. Князева: "Я сердца памятью неразлучим с тобой".
У Полонского, которого любил и знал Блок, в стихотворении "Саят-Нова" по мотивам ашугских газелл поэта из его любви и песен соткан такой ковер:
Если погибну я, знаю, что мир мои песни забудет; Разве не возникает сквозной строй и ряд из так подхваченных песен — в соответствии единого лирического мотива о памяти и забвении сердца?
Автор, словно гадая в заветный час, вопрошает о своем Герое (как о себе) у самой Поэмы: как будто творец вопрошает у творения! Вспоминается тютчевское — в поисках смысла — вопрошение, которое сродни пушкинскому — "Дар напрасный, дар случайный!"
Портрет Героини глазами Героя,
или грань преломления первая Черты возлюбленной Героя идеальны, это черты /120/ её портрета, её образа, будь Она в окне ли, в раме ли, печатью на сердце — все ЗА ОДНОЙ ЧЕРТОЙ, ЗА ПОРОГОМ, ЗА УГЛОМ... Недостижимость романтического идеала, мечты — "Как одно виденье соблазна / Тот загадочный силуэт". Таков образ любви Героя — юного поэта, "драгунского корнета со стихами / И бессмысленной смертью в груди". Лирическая ситуация Действа: ночь, он ждет ее, но остается за чертой — за порогом, за окнами. "Померкшие окна". Окно — око дома.
Черты Её идеальны — и ничто не гипербола и не стереотип в этом священнодействии слов стиха:
Вы прекрасней всех женщин, которых я видел в старинных рамах, Это строки из того же стихотворения декабря 1912 — "И нет напевов, нет созвучий / Созвучных горести моей...", откуда Ахматова возьмёт две строки для эпиграфа к последней главе своей "петербургской повести", по сути самые трезвые и окончательные в последних стихах Всеволода Князева:
Любовь прошла, и стали ясны Любовь прошла, и с нею — жизнь. Цвет заветного "палевого локона" Голубки на сердце того, кто "всех влюбленных в тебя суеверней", оказывается знаком "белой смерти", забвения... Взгляд Автора на Неё как на погибель: "В бледных локонах злые рожки". /122/
"Портрет в тени", или Портрет Героини глазами Автора,
или грань преломления вторая Воссозданный Памятью Автора портрет Героини Ахматова назовет по праву "портретом Эпохи". У этого "портрета Эпохи " есть еще один незримый Герой и Автор Действа Поэмы — Враг ли, Соперник ли Поэта — Время. Участник, готовящий участь, а может, месть, свой Срок, Роковой час. Образ Времени у Ахматовой — это еще и взгляд "с башни сорокового". "Двадцать четвертую драму Шекспира / Пишет время бесстрастной рукой". Рука Музы, дописывающая незаконченную поэтом страницу, — " божественно спокойна и легка", но рука Времени — и "костлявая", и "бесстрастная" — подобна руке Рока, вершащего свой суд. Соперничество Поэта со Временем извечно, но существует ли соавторство со Временем?..
Есть и такой Портрет Той, к которой обращается другой Поэт, — сам Автор Поэмы, которой предначертано Второе Посвящение: "Ты ли, Путаница-Психея..." Адресат этого посвящения — Ольга Глебова-Судейкина, чьи инициалы не были-таки раскрыты Автором в принципиально безымянной Поэме. "О. Г.-С." — адресат единственный и конкретный, но и не единственный, "двойник, но светлый" (как рассказала о ней Ахматова Георгию Глекину), поскольку многогранность Героини Поэмы не сводима только к одному прототипу. Диапазон Героини глазами Автора велик — от "петербургской куклы, актёрки" до заявленного Автором: "Ты один из моих двойников". Такова глубина и кристалличность символа ГЕРОИНИ-ПОЭМЫ. В "портрете Эпохи" отразились черты "красавиц тогдашних" (по слову О. М.), "подруг поэтов", чьи "возлюбленные тени" — сквозная галерея портретов современниц, "красавиц тринадцатого года". Таков облик одной из красавиц — Саломеи Андрониковой-Гальперн в стихотворении "Тень": "Всегда нарядней всех, всех розовей и выше, / Зачем всплываешь ты со дна погибших лет?" В том же цикле стихотворений есть и "Портрет автора в молодости" ("Надпись на книге "Вечер"), с другим возможным /123/ названием — "В старом зеркале", воссоздающим облик самого автора во времени и сквозь время во взгляде назад — во время юности, в "первые лета" — "aetas prima" (как обозначены "младые лета" первой любви в "Евгении Онегине"), обращенном из единовременного с создаваемой Поэмой потока — из поздних лет.
Не единство ли творческого Действа в этой призме луча-взгляда Памяти, что сливает воедино грани кристалла? Впрочем, во взгляде Автора на Героиню решено, где главная ось Действа времени, текущего вспять: это взгляд и действо живой памяти и совести. "Не тебя, а себя казню", — скажет Автор о Героине-Подруге.
Эти портреты сквозят друг в друге, как волна набегая на волну, отражением на отражение — то сливаясь и скрываясь друг в друге, то наплывая и отличаясь в пересечении своих черт и свойств. Здесь важно одно: эти портреты — подвижны и отсвечивают друг в друге и создают кристаллические отсветы соответствий в памяти ...
Вопрос о Героине можно заострить и так: КОМУ посвящена Поэма, КТО возникает ЗА инициалами О. С., но это не то же самое, если задаться вопросом: кто же на "ПОРТРЕТЕ ЭПОХИ", кто эти "КРАСАВИЦЫ ТРИНАДЦАТОГО ГОДА" и кто же она — ГЕРОИНЯ-ЭПОХА глазами Автора, очевидца и свидетеля, "дочери своего века", как перефразирует Мюссе Ахматова.
Глава вторая "петербургской повести" с известным эпиграфом о тени, которая "телесней / Живых" (из стихотворения "Всегда и в пурпуре и в злате..." Боратынского) заманчива тем прочтением образа, который таит "портрет в тени". "Тень", падающая на портрет, может быть понята двояко: это может быть Тень того, кто стоит в этот миг в Спальне Героини (место действия второй главы), и его живая тень падает в сей час действия-встречи на упомянутый портрет. Это может быть тень Героя, это может быть тень Автора в молодости — Подруги Героини, а значит, Alter ego и Двойника. Если эта тень — из настоящего времени действия, то тень кого-то близкого, /124/ допущенного в покои, где "в круглом зеркале постель отражена" (из стихотворения О. М. "Когда соломинка...", где, кстати, не "зеркало", как помнится Ахматовой, а "омут"). Счастливый влюбленный или близкая подруга?
Но если это тень из будущего, того неведомого и неизвестного, которое, как пишет Ахматова, вспоминая Модильяни, посылает, приближаясь, задолго до своего прихода свою вестницу-тень, то это тень того, что будет, та самая предыстория Поэмы, и такое прочтение "портрета в тени" (который к тому же двоится и кажется, как подсказано Автором в ремарке), на наш взгляд, точнее всего соответствует замыслу — всему духу предчувствий и канунов Поэмы: "Не предчувствием ли рассвета / По рядам пробежал озноб?" Или: "Непонятный таился гул, / Но тогда он был слышен глухо, / Он п о ч т и не касался слуха / И в сугробах невских тонул". Или еще: "А по набережной легендарной / Приближался не календарный — / Настоящий двадцатый век."
В "Защите поэзии" (1821) Шелли, небезызвестном Ахматовой, есть подобный образ Поэта: "Поэты — это жрецы непостижимого вдохновения; зеркала, отражающие исполинские тени, которые грядущее отбрасывает в сегодняшний день". Не к нему ли восходит ахматовский "портрет в тени"?
Тогда портрет в
Но во время Действа Поэмы оживает и сходит с одного из трех портретов, того, что посередине, та самая Путаница-Психея, разговор с которой начинается уже во Втором Посвящении, и Автор продолжает вести свою исповедь с ней же во Второй главе. Всю исповедь — голос совести и по-весть ("сожженную повесть") /125/ — голос памяти — слушает именно Она, "черно-белым веером вея".
В Ее образе есть пересечение — сходство в теме Весны, первой поры цветения и первой любви: "Ту, что люди зовут
Она — для Автора, ныне ее вспоминающего, все-таки ТЕНЬ, но, по Боратынскому, она — антитеза "юных граций", поскольку Она в бессмертии памяти и в "памяти сердца", в памяти любви.
У Ахматовой иная антитеза: не образ юности как вечно цветущей весны, а образ юности как ранней смерти, смерти в юности — "майского снега". И тогда юность — время любви — сама квинтэссенция существованья и цельный срок любви и жизни, которые тем "целокупней" ( по слову О. М.), как заклятие юного поэта: "Я оставлю тебя живою, / Но ты будешь моей вдовою, / Ты — Голубка, солнце, сестра!" Для "Пьеро по смерти" она Голубка — Коломбина, солнце — сердце, сестра — возлюбленная, та, что сродни Герою, "Иванушке древней сказки", которую он зовет перед гибелью...
Но отзывается на его зов — сама возможная его Поэма этой жаждущей существованья любви и повести о ней, "сожженной", жертвенной, и будь то пепел, будь то талый снег, "снежинка на руке" — этот жертвенный образ прозрачной, растворенной во всем любви — в лучах — покорного солнцу исчезновенья, сродни любви Снегурочки (Снегурки), для которой любовь и весна — таянье, растворенье в ней самой, в сердце, полюбившем солнце. И у такой Любви — образ несказанного её слова, неизреченного в талой тайне любви — "чужого слова", которое "проступает" и тает, становясь прозрачным, растворяясь в лучах весны.
Есть в раннем стихотворении Мандельштама образ /126/ "тетрадки бедной" ("Качает ветер тоненькие прутья..."): "И пятна снега — яркие лоскутья / Всё, что осталось от тетрадки бедной". От него в "Камне" осталось только это четверостишие:
О небо, небо! Ты мне будешь сниться! Вот, на наш взгляд, куда восходит образ Поэта и его Черновика, будь он что тающий снег на земле, что пепел и дым сожженного дня — "сожжённой повести" невозможной любви и тайной памяти о ней, и все же
Отброшенная строфа, забытая и незабвенная, тот отброшенный камень — не он ли становится тем краеугольным камнем веры? Только уже сохранённого Другом — Другим я — и "подругой поэтов" — Анной Ахматовой. Интересно, что в первоначальном замысле "Камень" Мандельштама был назван "Раковиной", по ключевому стихотворению "Раковина" с зачином: "Быть может, я тебе не нужен, / Ночь, из пучины мировой, / Как
Разве он не аукнулся, может быть, и в самом имени Шелли ("раковина") в "Поэме без героя" в одной из таких строк: "И на берег, где мертвый Шелли / Прямо в небо глядя, лежал"... Многогранность соответствий в Поэме, её раковинная гулкость — от присутствия в ней Друга — двойника Автора — ("На чьем черновике я еще могу писать?") — поэта Мандельштама, лирического Я его воссозданных строк...
/127/
Об энергии сохранения черновика Мандельштам высказался в "Разговоре о Данте". Более того, именно в названном стихотворении Мандельштама есть строка "Я только петь и вспоминать (вариант — умирать) умею", с которой совпадает ахматовская: "Я только петь и вспоминать умею, / А ты меня и вспоминать не смей" ("А ты теперь тяжелый и унылый..."). Совпадает и "беличья распластанная шкурка" из уже упомянутой "Снегурки" Ахматовой ("Высоко в небе облачко серело..."), что было замечено еще в начале пути обоих поэтов, с мандельштамовским "Как беличья распластанная шкурка / Склонясь над воском, девушка глядит..." — о гадании: "Нам только в битвах выпадает жребий, / А им дано гадая умереть..." Совпадения, столь значимые для Ахматовой.
Возникает третий слой портрета Героини,
с прихода которой, по существу, начинается для Автора все. Но та, что когда-то вдохновляла Князева, теперь вызывает Музу Ахматовой. Это третий, особый для Автора слой Портрета — его Воздух. Автор, по признанию Ахматовой, тоже троится — и третья грань Автора — это присутствие Музы, диктующего, творящего начала, это именно она во втором посвящении возникает за обликом Психеи: "Ты ли, Путаница-Психея, / Черно-белым веером вея, / Наклоняешься надо мной? ... Не диктуй мне,
"Поэма без героя" — это по сути энциклопедия Серебряного века, воздух его "великих утрат", где пустоты именно им заполнены, живым дыханием и речью, ощущением только что сказанного слова. "А в воздухе /128/ жила мучительная фраза..." (Ин. Анненский). "Как одну музыкальную фразу/ Слышу шепот: "Прощай! Пора". И этот эпиграф — того же порядка: "Где Данте шел и воздух
Теперь во главу угла Поэмы встанет другая книга-призма — "Эмали и камеи" Теофиля Готье, и "русские "Эмали и камеи" в переводе Николая Гумилева, вышедшие в свет в Петербурге в 1914 году, тогда же, когда и посмертные "Стихи" Всеволода Князева — книга, знаковая для поэзии Серебряного века и глубоко лично преломленная в понимании ее читательницы Анны Ахматовой. В ней есть стихотворение "Le Poeme de la Femme " — "Поэма женщины" (как перевел название Н. Гумилев) или "Женщина-Поэма" (как перевел В. Бенедиктов). Перекличка лирической ситуации второй главы Поэмы Ахматовой и "Поэмы женщины" Готье — любовного свидания поэта с любимой женщиной — очевидна. Сама установка на создание её портрета — в замысле встречи: возлюбленная женщина приходит к поэту и говорит ему, что она и есть его Поэма, которую велит воссоздать во всей своей красоте её любви и страсти. Она — его тема для импровизации её Образа, бессмертной и незабвенной в Любви.
В переводе В. Бенедиктова: В устах Анны Ахматовой, Автора Поэмы, исполняется и другое творческое значение женщины — Поэма создана женщиной-поэтом. В поздней эпиграмме Ахматова заявила: "Я научила женщин говорить", а в ранней лирике эта полемичность звучит в реплике героя-возлюбленного "о том, / Что быть поэтом женщине — нелепость". В этот спор вступал и "незабвенный " друг Ахматовой Н. В. Недоброво, заступаясь за поэтическое существо и суть впервые заговорившей за всех женщин, за впервые заговорившую в "Вечере" и "Четках" Анну Ахматову, которую он любил так цельно, пророчески, о котором она вспомянет в лирическом отступлении "Поэмы без героя" и оставит редкое признание: "Ты! кому поэма принадлежит на три четверти, как я на три четверти сделана тобой."
"
Но если я умру, то кто же Поэма, созданная женщиной, той, которой создавали и создают поэмы — образ двоякий, образ идеальный. Неспроста "подруга поэтов", любимая подруга Автора, названа "двойником": " Не тебя, а себя казню". Попытка самосознания, автопортрета, безусловно, существует. Но если Он, герой, — Пьеро, то Она — его сестра-двойник по судьбе и образу любви — Пьеретта. Сложившая судьбу из осколков, уцелевшая, выбравшая не эту гибель, но не менее жертвенная. Она как "призрак бедной Инезы" в "Каменном Госте", третья его Героиня, третий роковой образ в сердце Дон Гуана.
Но мне страшно — войду сама я, Примечание
В скобках даны номера страниц для удобства цитирования. — прим. автора сайта.
|
|
|