|
...Нет, это не портрет Ташкента в дни войны. Такой портрет во весь рост и с анализом психологии — дело будущего. Дело многих, чьи этюды, памятники, наброски воспримет, обобщит, объединит и озарит вдохновением кто-то еще неведомый, грядущий летописатель.
У меня — только штрихи. Две-три из бесчисленных граней алмаза Жизни, твердого и прекрасного. И прошу читателей не забыть, чьими глазами увиденных, — было им, тем любопытным и восторженным глазам, четырнадцать-пятнадцать-шестнадцать... Первая военная, ледяная, просвистанная ветрами зима. Мерзлый, полутемный, лихорадочно-тыловой, в тоскливых ожиданиях Ташкент. И вдруг — афиша! Да, война. И — ночной концерт! Начало — в двенадцать часов ночи! (В обычное время идет оперный спектакль). Поздно, значит, страшно... Пошаливают по городу. Но — какие имена! Бабочкин! Ляля Черная! Цены на билеты... Ого, кусаются! Но если сравнить с тем, сколько стоит на базаре "кирпич" хлеба... Тем более, если на галерку, — потянем! Да, была пущена в ход "галерка", обжитая было осветителями. Нынче "бочкам" цветных прожекторов пришлось потесниться. Вдоль борта галереи установлены длинные, без спинок, скамейки. Зато как отсюда видно, в тысячу раз лучше, чем "в вашем партере", где частоколы голов и стены спин... Весь полукруг зала, полный человеческого шевеленья, перед глазами. Шелестя, уползает занавес. Мы словно парим над сценой... ...куда, на черных разлатых крыльях бурки, выносится Чапаев! Живой! И голос его. Как тут не отбить ладони? И Ляля Черная, под атласно-вороным покрывалом распущенных волос. Знаменитая Ляля из "Последнего табора"! Бра-аво! И снова гуденье восторга: сам Чарли Чаплин — усики, котелок, трость! — по-утиному переваливаясь, выскальзывает из-за кулис. Ну, конечно, не сам а, подражатель, никому не ведомый Аркадий Райкин. Но что вытворяет, как выделывает, до чего лихо припевает: Еще есть Чарли Чаплин,Внезапно, в череде поющих, танцующих, восторгающих, взметывающих шквалы аплодисментов, появилась женщина. Не вышла, не прошагала, а как бы возникла посреди сцены. Откинутая голова с узлом волос, с плеч до полу струится шаль. Мы глядим на нее с галерки, с верхотуры, как же удается ей смотреть словно через наши головы — выше! дальше! Черты лица почти неразличимы, глуховатый голос почти не слышен. Я улавливаю только торжественно скорбный, отчеканенный ритм стихов: И та, что сегодня прощается с милым, —Объявляли: "Анна Ахматова". В жизни не слыхала. В моей четырнадцатилетней жизни за плечами семь с половиной классов. Множество бессистемно и упоенно прочитанных книг, с недавних пор — поэтических... на полке две сплошь исписанные конторские книги, озаглавленные "Поэты всех времен и направлений". И в самом деле, в них какой-то Ноев ковчег лирики: БлоK и Алигер, Фет и Симонов, Махтумкули и Виссарион Саянов, Рождественский и Верлен... Ахматовой нет. Надо заводить третью книгу... Евгения Митрофановна — наша учительница литературы — сказала: — Вот эту возьми! Мне не понравилось. А тебе, думаю, подойдет. Евгения Митрофановна любит свой предмет и имеет возможность любить: нет нужды гоняться за часами. Муж, как мы знаем, "большой человек". Квартира — отдельная, трехкомнатная! — в Доме специалистов. Библиотека — дома, и какая! И не хранится под спудом: у каждого из нас, девятиклассников, свой абонемент. В моем сегодня записано: Анна Ахматова, "Из шести книг". Наконец-то! С того вечера помнится. Читаю ошеломленно. Это же я! Это все жило во мне и не находило слов, а слова — вот они: И сквозь густую водяную сеткуА это — не чудо ли? Словно смотрю в зеркало: Почти доходит до бровей(До завивок ли? В школе у всех косы, пробор; мою челку то и дело "зализывают" назад, к затылку, руки учительницы: запрета нет, а лучше бы как все...) Упиваюсь, читаю. В этой книге — все бури, что треплют мое пятнадцатилетнее сердце. Скорей, скорей — переписать! А запомнится само. В январе сорок третьего в нашем ЦДХВД (центральный дом художественного восстания детей) появляется новая фигура. Будет вести кружок, оценивать наши стихи. Ее зовут Надежда Яковлевна. Она худа, желта, жилиста. У нее толстогубый рот и выпуклые, как у черепахи Тортилы, глаза. Жидкий пучок волос на затылке, крупный нос. Она курит и кашляет. Приговоры ее решительны. "Пишущие деточки" ее не умиляют. — Вы с Валей — оба бездарности, Айзенштадт, в будущем, халтурщик. Но снабжение я вам устрою! Снабжение! Ох, какое ты нелишнее зимой сорок третьего года, в тыловом городе Ташкенте! Государственная стипендия — сто пятьдесят ежемесячно. На базаре целый "кирпич" хлеба. С весны начинаем факультативное изучение английского языка под руководством же Надежды Яковлевны. Приходим, готовые переписывать алфавит, цепенея от старательности, постигать тайны труднейшего, по слухам, произношения. Вместо того — стишок на доске, короткий, восемь строк. Заучиваем с голоса: Хэмпти-Дэмпти сэт он э волл,Да это же маршаковское — "Шалтай-Балтай сидел на стене"! — А теперь поговорим по-английски. И говорим, и вскоре читаем Эдгара По, и Валя уже пытается переводить его шедевры... "Так начинают жить стихом". И языком? Надежда Яковлевна своенравна. Ко мне добрей, чем к мальчишкам, — иногда ласково треплет по волосам. Валю, Эдика шпыняет, испытывая на прочность. В отместку — за глаза — они читают Анненского: "Послушай, это же прямо про Надежду"! Люблю обиду в ней, ее ужасный нос,Хохочут и тут же с почтением и трепетом: — А знаешь, она ведь жена Мандельштама, подруга Анны Ахматовой — они живут вместе... Ахматова! Чувствую в груди стесненное восторгом сердце. Но кто такой Мандельштам? Мальчики снисходят к моей "темноте". Через какое-то время (откуда, как — не спрашивай!) передают мне тоненькие книжки. "Камень", "Tristia"... — И никому! Даже маме не показывай! — Почему? — Потому. Я не допытываюсь, а принимаю как данное: нельзя так нельзя. ...Дитя своего времени, приученное взирать, а не всматриваться, заучивать, а не мыслить, да еще в "розовом тумане, за частоколом воображения". Во все эти годы я так и не узнаю о трагедии Цветаевой и Мандельштама, не догадаюсь о том, что Анна Андреевна и Надежда Яковлевна живут в своей аскетической комнате под неусыпным надзором. И мне ли предвидеть еще предстоящие им испытания? ...В своих "Воспоминаниях" Н. Я. Мандельштам писала о страшных временах доносов, слежки и всеобщего страха: "...только дети продолжают нести свой вполне человеческий вздор..."1 Примерная ученица в школе "с хорошей славой", я и не могла знать, что исчезают, растворяются в небытии не "враги народа", а поэты, писатели, ученые, люди своеобычной мысли, могучего нравственного потенциала. Но звучит камертон истинной поэзии, и отзывается на него неискушенное сердце. ...Еще одно имя: Осип Мандельштам. Отчего душа так певуча,Акварельная чистота красок, ворожба ритмов, детское недоуменье перед безднами времени и пространства... Захватывает, впечатывается в память. Заполняется третья конторская книга чужих стихов. А свои? Пишутся и они. Весна сорок третьего — и сводки, и письма, и слухи иные. Сам воздух другой. Много еще потерь, тоски, бед, ожиданий. "Горе? Но горе не в счет" — это уже Пастернак, тоже недавно прочитанный. Стихи — и мои пятнадцать лет. Словно в лунную ночь, когда светло и не ярко, — кружить бы, кружиться, стремиться — пока не взлетишь. Ночь плывет над ташкентскими переулками, покачиваясь на буграх мостовой — асфальт выгнут волнами, так распорядились могучие корни платанов, старых, величавых, осанистых. Бархатные светло-серые стволы убегают ввысь, как минареты, лениво помахивают зеленые ладони листьев... — Работать надо, лентяи вы мои! — говорит Надежда Яковлевна. И Лидия Корнеевна ей вторит. Да, мы уже встречались с Корнеем Ивановичем Чуковским и его дочерью — "тоже ушибленной литературой". От нее услышали впервые об Ираклии Андронникове, о его искрометных рассказах, о его перевоплощеньях. От нее получили очередной ушат холодной воды на буйные головы за баловство с русским языком. — Одевает? Надевает! Разницу надо знать, родненькая! И кругозор не мешало бы расширить! Нам с Эдиком поручено написать доклад. Он выбирает тему по лирике Лермонтова. Я, бог весть почему, о ритмике Фета. Нам открывают ходы в библиотеки, читальни. Я вгрызаюсь в книжки: Жирмунский, Эйхенбаум. А для отдыха — Бальмонт, Гумилев, многое, что не входило в круг молодежного чтения тех лет. Прочитав доклад Бабаева, Лидия Корнеевна говорит: "Эдик дьявольски умен". О моем скромно умалчивает, и я не рвусь выяснять. Целей будешь! Стихи, книги, но есть еще и проза жизни. Счастливое столкновение с нею — нам с Эдиком поручено отнести Надежде Яковлевне домой выданные к майским праздникам продукты. — Может, Аню увидите, — говорит она. Бежим! Летим! Вон он, "белый дом на улице Жуковской"! Заходим с трепетом. Но Анны Андреевны нет дома. Еще неделя, снова поход в "тот дом". Анна Андреевна дома. Ей нездоровится... Рассмотреть бы, впитать глазами — все сразу! А рассматривать нечего — комната нагая, свет окна не скрыт занавесками, пусты стены... На железной кровати лежит хозяйка, укрывшись до подбородка одеялом. Уже нет заколдованной стихами челки. Высокий лепной лоб и темного серебра волнистый вал над ним. Спокойные светлые глаза... (После, после — прочту у Чуковского "королевственна"). Несколько слов для нас, невероятно зажатых, жмущихся к стенке, к дверям... Не знаю, каково Эдику с Валей. Мне — как у подножья горы, чья сверкающая серебром вершина касается неба! И все же, подбадриваемые Надеждой Яковлевной, дерзаем отдать свои стихи. Летний день — снова в этой комнате. Сейчас войдет Она... На столе без скатерти — книги, толстые фолианты. Рассматриваем. На итальянском... — Надежда Яковлевна, вы и по-итальянски читаете? — Детки, две старые женщины, всю жизнь занимаемся литературой — как нам не знать итальянского? ...Двадцать четвертое июня тысяча девятьсот сорок третьего года я не забуду никогда. В той комнате, что на первом этаже, никого. Надо подняться наверх, на балахану. В Ташкенте тех лет балаханы во всех дворах — на втором этаже длинный, вдоль дома, балкон-коридор, туда выходят двери и окна. Взбираются по деревянным лестницам. И здесь такая же. Та, воспетая (как узнаю после): Как будто страшной песенкиА сегодня я взбираюсь по лесенке, шаткой и скрипучей, вверх ведет сила неодолимая — услышать, узнать, чего ж я стою! — и такая же сила тянет назад — оставь надежду всяк... Меня останавливает голос. Глубокий, с рокотаньем бас, словно бы в этот миг рожающий слова: Невидимый пожар лучей стрекочет... Как гусенок, вытягиваю шею, кидаю взгляд в окно. Некто, ярко красивый, в дремучих бровях. Сильно пожилой, на мой тогдашний взгляд. Хмурясь и поводя в воздухе кулаком, читает Анне Андреевне. Прислушиваюсь. И бесконечные, как волны, гаммыНастоящий поэт читает. Настоящие стихи. Так что же, ворваться и перебить? Невозможно. Уйти? Но ведь мне обещано — будет ли другой раз? Торчу на балахане, в краешке тени. Двор залит безбрежным июньским солнцем. Все забелело в непомерном свете... Странно перекликаются — эти стихи и этот день, эти пыльные крыши, прокаленное зноем дерево перил; я стою и слушаю. А девочка играет за стеной... Оборвался поток стихов, слышен голос Анны Андреевны. И почему-то уже невозможно можно остаться. Скатываюсь по лестнице, лечу по тротуарам, обуреваемая бог весть какими чувствами. Мелодия чужих стихов звучит во мне, подбирая, нанизывая свои слова, пусть отзвук, подражание... И дни окрашены всего в три цвета:И так целое стихотворение — клад памяти. После узналось: у Анны Андреевны был Владимир Луговской, читал главу "Дербент", посвященную А. Галичу, из своей великолепной, загадочной, потрясающей, холодящей восторгом "Середины века". И пускай только лишь Прохожие смотрели,...Двадцать седьмое июля. Надежда Яковлевна после занятий говорит мне: — Пойдешь со мной? Одной как-то неуютно... — Куда? — Праздновать будем — надо бы вина. Аня получила медаль "За оборону Ленинграда"! Бредем по ташкентским переулкам, мимо заборов с железным навершьем, калиток с табличкой "Во дворе злая сабака", парадных с козырьками. Старый район, прочно обжитый. В одном из дворов он и обитает, "мужик, делающий домашнее вино". Будет скупым застолье военных лет. Вечером мы приходим втроем поздравлять. Вдоль Жуковской протянут широкий арык. У ворот белого дома через него переброшен мостик с кирпичными зацементированными краями. На них сидим, плечо к плечу, трое подростков, в голубых сумерках, счастливые радостью и гордостью "того дома". Снова нам назначено, но на двери прикноплен листок: "Аня спит. Приходите часов в шесть". Являемся в шесть. Разговор о стихах. Мои похвалены, я немею от счастья. Стихи Эдуарда также удостоились доброго слова, но брошено: "Не впадай в есенинщину". Бог мой, за что? Разве, может быть, за это: Дорогая моя, моя глупая,Но эту тень скоро смывает свет новой радости. Мальчики пришли — у каждого в руках сборник. Крохотная книжка в белой бумажной обложке: Анна Ахматова. Избранное. "Советский писатель", 1943 г. И Вале, и Эдику — надписаны. А у меня сборника нет. Моя огорченность примечена тотчас же. — Зачем девочку обижать? — Шарит на полке, ищет. — Это тебе! Медаль! Петровского времени. Тяжелая, бронзовая, памятная. А главное — из ее рук! Дома обо всем, что потрясло, бросаюсь писать стихи. Слабо, бледно, беспомощно. И все же драгоценно — сохранились крупинки увиденного из того, что ее окружало: нагая простота "серой, скромной" комнаты, где на непокрытом столе "желтеет урюк в пиале", из окна видны соседние крыши, их железные ребра "в царственной пыли", в стакане на подоконнике три школьные "вставочки" спроржавевшими перьями, в открытую дверь веет дыханье "огненного дня". И последние строки — мой вздох, всхлип, вскрик: Я стихов ваших сейчас не помню,В моем дневнике за этот день запись "Анна хорошая". О, дерзость незрелости и всесилие немоты! На другой день и я иду со сборником — раздобыла! Получаю драгоценный автограф: "Зое Тумановой, которую я встретила в Ташкенте в 1943 г. С приветом Ахматова. 1943". ...Он и сейчас передо мной. Поблекли, выцвели буквы — чернила военных лет! Но эта подпись — светится... Надежда Яковлевна передала: — Она тебя хвалила. Счастье несет меня над землей. В те дни я жила ее стихами, писала ее словами — как они тускнели и деревенели в моих строчках! ...Эдуард на очередном занятии сумрачен: — Ко мне будет другое отношение, потому что Анне Андреевне я не понравился последний раз. Так ли ловчили — слово, полслова, настроение ее. Продолжали ходить в дом. Нам давались книги для прочтения, словари для работы. Иной раз мы приносили крохотную пользу: нам доверялось помешивать варящееся с сахаром молоко — немудреное лакомство скудных лет. И все же привыкнуть было нельзя. При ней я тотчас каменела, чувствуя лишними руки, ноги, а особенно — невесть что лепечущий язык! Она была проста, естественна, сердечна, но это ничего не меняло. Между нами не было пространства, но была — высота. Еще день, вынесенный памятью из омута годов. Сентябрь. Осеннее примеркшее небо. Золотая труха похрустывает под ногами. Листья мечутся, шуршат по земле, по крышам. (А. Баталов пишет в своих воспоминаниях, что Анна Андреевна "всегда охотно читала свои новые сочинения друзьям, людям разных поколений".) Сегодня она читает нам, трем подросткам, из "Северных элегий": Россия Достоевского. ЛунаПеревернуто, опрокинуто вспять время: зеркало, изумление "каренинской красой", язычок пламени в керосиновой лампе. Полночь бьет. Так вот когда мы вздумали родиться...Потрясает чувство соприкосновения с историей, но слов у меня нет, язык примерзает мороз по телу... Ведь надо — после этого! — читать свое... Читаю, в горле как будто щепа, голос луженый. За окном притихла осень —Выслушав терпеливо, Анна Андреевна замечает: — Банально! "Вы меня так, а ведь я вас..." Читаю свое давешнее: посвященное ей — "Я стихов ваших сейчас не помню..." Как ни странно, растрогало... С мягкой, чуть смущенной улыбкой она говорит: — Послушайте еще! Я зажгла заветные свечиЭто — "Поэма без героя". Один из ранних вариантов. Для нас, подростков. ...А после — и эта встреча, это чтение запечатлены в моем чистосердечном стихотворном лепете: Вот ваши слепящие плечиВесна сорок четвертого. Салюты. Веянье близкой Победы... У нас все то же — школа, кружки, походы к Ахматовой. Вместе читаем Шекспира и Китса. В марте мальчишки мои драгоценные раздобывают и дают мне переписать целиком "Поэму без героя". Это еще не похоже на окончательный вариант — строфа шестистрочная; будут еще и добавления, и поправки, будут авторские примечания. Пока — с моими десятью неполными классами — местами темный лес. Не понимаю вкраплений французских, латинских, не знаю многих слов — "страна атласных баут", "в колдунах, звездочетах, лизисках", "ровесник Мамврийского дуба". И что это за "театральные арапчата", и о ком сказано: "Твой, красавица, паладин", и кто она, обворожительная "Коломбина десятых годов", что означает "скобарь" и "флюгарки", почему некоторые строки в кавычках — цитаты? Откуда? Корней Иванович Чуковский вспоминал: "Ахматова делит мир на две части: на тех, кто понимает поэму, и тех, кто не понимает ее". Понимать все, с тогдашним уровнем образованности, я не могла. Но, зачерпнувшая хоть каплю из океана поэзии, уже могла ощутить в поэме силу чувств, накал тревоги и боли: За одну минуту покояПетербург — и эпоха, колдовство искусства, сумрак тайны ставало зримо, врезалось в сердце, как нож. Как в прошедшем грядущее зреет,Глубину мудрости этих строк суждено было постигнуть много лет спустя. Возникло и повторялось новое слово "реэвакуация". Уезжали институты, театры. В марте сорок четвертого мы пришли к Анне Андреевне прощаться. — Вот это возьми! "Это" была фарфоровая вазочка для цветов, неизвестно откуда попавшая к Анне Андреевне. Она и сейчас стоит у меня на столе — круглобокая, с весело-пестреньким ситцевым узором. В сорок шестом я была уже студентка, филолог. И было то "Постановление", сметенное ныне вихрями гласности. Воздадим должное нашим преподавателям — не акцентировали, не требовали, пробегали скороговоркой. А в моем сознании — ничего общего между той женщиной, что шельмовалась с высоких трибун, и той женщиной, что и на галерку смотрела с в е р х у. Взятое в дорогу Нашему слепому поколенью
Много ли подарено судьбой? Марк Айзенштадт Мне было подарено. Не сила прозрения, а веянья предчувствия, не знания, а ощущение. Эти встречи, это мгновенное соседство во времени помогли поверить в чудо человечности, увидеть в поэзии могучее преодоление одиночества души. Они дали прививку от пошлости, урок стойкости и верности себе. Эти книги, эти строки, исключенные из круга чтения надолго, стали паролем узнавания — "чтоб не пропасть поодиночке". Наша юность уходила в историю — и ушла в память. Примечания
|
|