Анна Ахматова "Ты выдумал меня..."

Потом, в более поздних редакциях этого стихотворения Анны Ахматовой, прочитаем — "годовщину последнюю". В первом же варианте 1939 г., по свидетельству Л. К.Чуковской, было "годовщину веселую" и посвящение "В. Г. Гаршину". Через много лет в Москве, увидев в экземпляре сборника "Из шести книг" над этим стихами инициалы "В. Г.", вписанные Чуковской карандашом по памяти, Ахматова рассердилась и велела немедленно стереть их: "Никакого отношения к В. Г."¹. Но в 1939-м, когда длились "семнадцать месяцев" "под Крестами", Ахматова отмечала и "веселую годовщину".
Слова "веселый", "веселье", "весело" у Ахматовой порой соседствуют со словами далекими или откровенно противоречащими им по смыслу, тем самым вызывая к жизни третий смысл, непереводимый на язык обыденного: царскосельской статуе "весело грустить", бубенец поет о "веселье горьком", художник "жаловался весело". А у нее самой "в сердце веселье и страх". Это то веселье, что "у бездны мрачной на краю", и в 1939 г, оно отмеривало годовщину как новой дружбы, так и нового горя: сближение с Владимиром Георгиевичем Гаршиным и ожидание приговора сыну.
В стихотворении свидание сопровождают реалии конкретного петербургского пейзажа ("Пар валит из-под царских конюшен,/Погружается Мойка во тьму"), но пространство и время будто размываются ("Свет луны как нарочно притушен,/ И куда мы идем — не пойму").
В одном ряду личная и исторические трагедии, объединенные временем (март 1938-го — арест сына, март 1881-го — убийство Александра II, март 1801-го — убийство Павла I) и местом:

Меж гробницами внука и деда
Заблудился взъерошенный сад.
Из тюремного вынырнув бреда,
Фонари погребально горят.

И здесь же, тогда же:

И трепещет, как дивная птица,
Голос твой у меня над плечом.

Спустя годы, переживая неизбывную обиду на Гаршина, Ахматова не менее назовет его "утешеньем самых горьких дней".
Роман Ахматовой и Гаршина начался, когда обоим было около пятидесяти. Владимир Георгиевич Гаршин — не поэт, не художник, не искусствовед, не композитор. Ученый, врач-патологоанатом, коллекционер. Как свела их судьба?
С творчеством Ахматовой Гаршин, безусловно, был знаком давно. Достаточно вспомнить, что еще в начале 1920-х гг. он адресовал своей коллеге К. Г. Волковой (той самой, что через двадцать с лишним лет стала, вместо Ахматовой, его женой) шуточные рифмованные строки, в которых пародировал ахматовское стихотворение "Ты письмо мое, милый, не комкай"².
Гаршин любил и знал поэзию. Символистов: В. Брюсова, А. Блока. Особое отношение было у него к Н. Гумилеву. С его стихами он прожил жизнь. Уже тяжело больной, на одной из последних страниц своего дневника, меж наблюдений о печальной динамике своего организма и мыслей о том, как непоправимо сузилась его жизнь, он записал:
"Читал "Звездный ужас" Гумилева, "Душа и тело" — его же. Он это понимал: "Как подобает мужу, заплачу непоправимой гибелью последней". Да, вот это сила!"
Семья Гаршиных была связана с литературой. Дядя Владимира Георгиевича Всеволод Михайлович Гаршин — известный русский писатель. К писательству имели отношение и другие члены семьи: дед Михаил Егорович Гаршин, бабка Екатерина Степановна (урожд. Акимова), дядя Евгений Михайлович Гаршин, двоюродный дед Владимир Степанович Акимов ³.
Сам В. Г. Гаршин тоже писал стихи. Стихи неровные. Иногда — "на случай", с претензией на юмор: шутил над коллегами, порой получалось грубовато⁴, однако среди его коллег и студентов эти опусы пользовались успехом. Иногда же — подлинные. В некоторых его юношеских стихах чувствуется влияние Блока. К примеру, стихотворение "В храме Христа Спасителя" перекликается с блоковским "Медленно в двери церковные", а строки "Я клюквенным соком, красною краской/ Из ненужных покинутых тел/ Расцветил белизну." — с блоковским "Балаганчиком"⁵.
В стихах Гаршина настоятельно звучит характерная для символизма тема двойничества: "Я спешу из зала в зал тревожно,/ Рядом он, другой, спешит, не отстает.", или: "Да, это он, это он, мой демон,/ Мой бледный демон опять со мной⁶."
Наиболее "символические" его стихотворения носят медицинские названия: "Туберкулез" (1916), "Сыпной тиф" (1920)⁷. Эти названия как бы снимают мистическое содержание стихов и объясняют его диагнозом. В Крыму во время Гражданской войны Гаршин сам перенес тиф и, вероятно, в тифозном бреду его посещали видения рая ("Льются радостные звуки,/ Чьи-то ласковые руки,/ Словно крылья привидений,/ Осеняют, навевают благодатный сон") и ада ("А потом чьи-то лики/ Обожгут горящим взглядом./ Вдруг охватит ужас дикий,/ Кто-то грозный и великий/ Станет близко-близко, рядом,/ Сдавит душу, вырвет стон").
Через двадцать лет в Ташкенте свой тифозный бред Ахматова переплавит в поэтические образы пьесы "Энума элиш": ".Во время тифозного бреда я видела все, что случится со мной. Все... до поворота". И в "Поэме без героя" будет действовать "кто-то <...> без лица и названья".
Не случилась встреча Ахматовой с Гаршиным в их юности, а ведь была вполне вероятна: в одни и те же годы они жили и учились в Киеве. В 1908-м Аня Горенко (будущая Анна Ахматова) поступила там на Высшие женские курсы, а Гаршин перевелся с биологического отделения Петербургского университета на медицинский факультет Университета киевского ⁸. Киев 1910 г. — это венчание Анны Ахматовой с Николаем Гумилевым, Владимира Гаршина — с Татьяной Акимовой.
В последний предвоенный месяц 1914 г. Ахматова гостила у родных под Киевом. Ей запомнился призрачный город, Михайловский монастырь XI века, поставленный над обрывом, в Кирилловском монастыре — Богородица с сумасшедшими глазами, запомнился киевский пышный ливень, превративший улицы почти в водопады.
С той поры прошло больше двух десятилетий.
Кто и когда познакомил Ахматову с Гаршиным?
Известно, что они встречались в доме литературоведа Бориса Михайловича Энгельгардта ⁹, первым браком женатого на двоюродной сестре Гаршина, Наталье Евгеньевне. Она кончила жизнь самоубийством после ареста мужа, который в 1930 г. "проходил" по "делу Академии наук". По окончании ссылки Энгельгардт со своей второй женой Лидией Михайловной Андриевской¹⁰ незаконно проживал в Ленинграде, на Кирочной улице, 8.
Из дневника Андриевской ¹¹: "02.О6.37. Часто заходит Гаршин. Когда он пришел в первый раз, женщины нашей квартиры переполошились: "Какой красивый". Мери даже вбежала в комнату: кто это? А он по сравнению с прошлым - обрюзг, располнел и совсем мне не кажется красивым. Со мной он держится дружески и откровенно. Борю, по-моему, побаивается".
Этот дом часто навещали Б.М.Эйхенбаум, В.Б.Шкловский, В.В.Виноградов, Ю.Н.Тынянов, М.Л.Лозинский, Б.В.Томашевский, Б.Я.Бухштаб, Л.Я.Гинзбург. Здесь, среди литературоведов, переводчиков, писателей, бывал и живший по соседству дальний родственник Энгельгардтов — Николай Васильевич Зеленин ¹², врач-психиатр, внук великой актрисы М.Н.Ермоловой. Гаршин сблизился с Зелениными и с их большим другом Т.Л.Щепкиной-Куперник¹³ еще в начале 1920-х в Крыму¹⁴.
Судя по сохранившимся письмам, Щепкина-Куперник — человек из другого поколения, из другой профессиональной сферы — исключительно дорожила общением с этим ленинградским патологоанатомом ¹⁵. Используя выражение Н. Я. Эйдельмана, можно утверждать, что только одно рукопожатие отделяло Гаршина от уже ушедших друзей Щепкиной-Куперник — А.П.Чехова, Ф.И.Шаляпина, М.Н.Ермоловой.
Личные отношения Гаршина с Ахматовой завязались в феврале 1937-го, когда Ахматова лежала в Куйбышевской (Мариинской) больнице на обследовании по поводу щитовидной железы. Лечил ее профессор-эндокринолог В.Г.Баранов. Баранов ли способствовал сближению Ахматовой со своим коллегой Гаршиным или Гаршин устроил ей консультацию с Барановым — теперь сказать сложно, но именно с этого времени отношения Ахматовой и Гаршина стали развиваться напряженно и интенсивно.
И.Н.Пунина вспоминает, что Гаршин начал навещать Ахматову в Фонтанном Доме тогда, когда она жила еще в пунинском кабинете ¹⁶. В дневнике Николая Николаевича Пунина есть запись от 20 сентября 1937 г: "...у Ани был проф. Гаршин"¹⁷. Но дневник Андриевской и переданный семьей Гаршиных в музей дневник Владимира Георгиевича свидетельствуют о том, что роман их начался уже весной 1937 г.
Гаршин словно пунктиром, осторожно и целомудренно, обозначал какие-то этапы развития их отношений. Отдельные страницы его дневника — своеобразный аналог "разговорной книжки" Ахматовой и Пунина: Гаршин записывал свои диалоги с Ахматовой, ее реплики, иногда со своими комментариями:
"А Вы меня действительно не боитесь". При моей попытке перейти на "корректный" тон.(Злость)Март 1937".
"Моя жизнь страшненькая". 13-08."
Через несколько страниц: "Ты меня не будешь обижать?!" Это ужасно по беззащитности".
И неоднократно: "Too late!"^1*
"Я бы сказал — In spite of too late.
ААА повторила где-то — мое "in spite of"^2*.

Это почти цитата из ахматовского стихотворения 1915 г.: "Ты опоздал на много лет,/ Но все-таки тебе я рада"
Дневниковая запись Андриевской, июнь 1938 г.:
"В прошлом году Анна Андреевна меня спрашивала:
— Как Вы ощущаете в этом году весну? — Никак.
— А я слышу ее, и вижу, и чувствую. Мне хорошо.
И когда однажды они вдвоем с Вл. Георг. Гаршиным пришли к нам под дождем, оба насквозь промокшие, но веселые и ребячески шаловливые, и Анна Андреевна переоделась в мою юбку и кофточку цвета палевой розы и сразу стала вдруг молодой и похорошевшей, а Вл. Георг. смотрел на нее добрым и смеющимся, почти счастливым взглядом, — я поняла, как, и почему, и с кем она чувствует, слышит и видит весну.
В этом году они приходят дружные и близкие, и он давно стал для нее своим человеком, но нет в ее движениях той стремительности и легкости. А в его глазах того огня, что в прошлую весну. И она уже не спрашивает: "Вы слышите весну, Л.М.?"
В сентябре 1938-го произошел окончательный разрыв Ахматовой с Пуниным. Ахматова осталась в его квартире в Фонтанном Доме, но жила теперь не в кабинете Николая Николаевича, а в бывшей детской. "Гаршин приходил к ней в эту комнату, — вспоминает И.Н. Пунина. — Это был трогательный и милый человек, с такой необычной деликатностью, которая казалась уже тогда музейной редкостью"¹⁸.
Гаршин говорил Чуковской: "Я эти два года ее на руках несу"¹⁹. Тут и поддержка в быту (судки в муфте), и медицинское наблюдение, и переписывание стихов для так и не состоявшейся публикации в "Московском альманахе", и спасение от одиночества.
В июле 1940 г. Ахматова подарила Владимиру Георгиевичу свою фотографию, сделав на обороте надпись: "Моему помощному зверю Володе. А.".
Наблюдая общение Гаршина с Ахматовой, Чуковская отмечала слабости Владимира Георгиевича: нерешительность, иногда раздраженный, иногда инфантильный тон. Но видела она и обостренность его чувств и записывала: "ответил Владимир Георгиевич каким-то рыдающим голосом", "Он вдруг заплакал самыми настоящими слезами", "...он уже не плакал, но одна крупная слеза еще стояла посреди щеки"²⁰. И это о вальяжном профессоре, могущем быть ироничным, желчным, страстным; о человеке, занимающемся отнюдь не сентиментальным делом. Он сам о себе говорил шутливо: "Режу мертвых и смотрю, какой они губернии".
Тонкая нервная организация, возможно, была у него наследственной. Современники о Всеволоде Гаршине: "Плакал <...> от умиления и восторга" — при чтении "Евгения Онегина". Узнав о предстоящей казни народовольца, "рыдал, дошел чуть не до обморока". После ссоры с матерью "не мог сдержать слез <...> ими захлебнулся"²¹.
Чуковская писала, что Гаршин в полной мере ощущал ту страшную "интенсивность духовной и душевной жизни", которая сжигала Ахматову ²², и одновременно чувствовал на себе гнет ее раздражительности, гнева, мании преследования.
Это прочитывается и в его дневнике. Переписывая стихи Ахматовой 1913 г. "На шее мелких четок ряд...", он тут же отметил: "Уже тогда — "неровно трудное дыханье"?" Свои отношения с Ахматовой прокомментировал латинскими изречениями: "Далеко от Юпитера, далеко от молнии", "Здесь я варвар, так как меня никто не понимает".
Чуковская обратилась к Гаршину с вопросом:
"-- Что для вас тяжелее всего? Ее состояние? Ее гнев?
— Нет, — ответил он. — Я сам. Я понимаю, что теперь, сейчас обязан быть с нею, совсем с нею, только с нею. Но, честное слово, без всяких фраз, прийти к ней я могу только через преступление. Верьте мне, это не слова. Хорошо, я перешагну, я приду. Но перешагнувший я ей все равно не нужен ²³.
Страдающий от невозможности "перешагнуть" через страдание жены, он тем не менее не заронил в Ахматовой и тени сомнения в своей верности ей: "Мне в последний раз цыганка предсказала, что Владимир Георгиевич будет любить меня до самой смерти"²⁴.
В историю их отношений вторгалась история страны.
25 сентября 1941 г. Пунин записал в своем дневнике:
"Вечер, 11 часов. Час тому назад была короткая "воздушная тревога"; теперь тихо. <...> Днем зашел Гаршин и сообщил, что Ан. послезавтра улетает из Ленинграда. (Ан. уже давно выехала отсюда и последнее время жила у Томашевского в писательском доме, где есть бомбоубежище. Она очень боится налетов, вообще всего). Сообщив это, Гаршин погладил меня по плечу, заплакал и сказал: "Ну вот, Николай Николаевич, так кончается еще один период нашей жизни". Он был подавлен"²⁵.
В конце сентября 1941 г. Ахматова уехала в эвакуацию в Ташкент. Гаршин остался в Ленинграде. Остался с городом, где жил еще звук их "шагов в эрмитажных залах".
Дочь Андриевской, Татьяна Борисовна Фабрициева, вспоминает растерянного Гаршина, плачущего над ней — блокадной девочкой: "Господи, бедный ребенок"²⁶. Друзья и сослуживцы вспоминают Гаршина, собравшего все свои силы для жизни и работы в блокадном городе.
Он стал, по сути дела, главным патологоанатомом Ленинграда. К его прозекторской свозили трупы из военных госпиталей и со всех краев города. Он преподавал, проводил вскрытия, вел научную работу — если можно такими обычными словами говорить о человеческой деятельности в нечеловеческих условиях. Он проводил на фронт сыновей, пережил смерть жены, перенес тяжелую форму дистрофии. Он сам на себе узнал, как голод подтачивает организм, как коверкает психику. Т.Б.Журавлева писала: "Остро реагируя на все изменения в людях и в себе, он тяжело переживал то, что в период особенно мучительных испытаний голодом суживается круг интересов и человек как бы "тускнеет" под властным и неумолимым желанием — инстинктом сохранения жизни. Как биолог — он понимал это, как врач — сострадал людям, как человек высокого интеллекта был унижен и стыдился этих перемен в себе"²⁷.
Гаршин был консультантом учебного фильма "Алиментарная дистрофия". За бесстрастностью авторского голоса, за кинокадрами, выполняющими роль наглядных пособий для изучения разных форм этой болезни, — страшная, неприукрашенная правда о блокаде, о блокадных медиках.
Свидетельства блокадных лет Гаршина — его письма сыну, его статья о значении патологической анатомии в спасении тех, кого еще можно спасти, — "Там, где смерть помогает жизни".
Зимой 1942 г. Гаршин получил в подарок однотомник Пушкина, с дарственной надписью от составителя и автора комментария Б. В. Томашевского и его жены: "Владимиру Георгиевичу Гаршину — Человеку и в звериных дебрях с любовью от Ирины Николаевны и Бориса Викторовича Томашевских. 26 января 1942 г. Ленинград в осаде"²⁸.
Зоя Борисовна Томашевская ²⁹ вспоминает: "Как-то Гаршин пришел к нам, когда у нас было совсем мрачно: все лежали по своим углам, не было ни света, ни тепла и, кроме того, были потеряны карточки. Он посидел на диване молча, как всегда, а потом сказал: "Если вы решитесь со мной пойти, то я дам вам немножечко овса. Лошадей уже всех съели, но у меня еще есть овес". (Он как главный прозектор города был связан, по-видимому, с похоронными учреждениями.) <...> И мама завязывала мне платок, чтоб никто не понял, что я круглолицая, не подумал бы, что я толстая и меня можно съесть. И решительно меня отправила. (Потом она сказала мне, что больше всего боялась самого Гаршина. Мне это, конечно, было странно.) Гаршин действительно дал мне мерку овса — такой мешочек с петельками, который подвязывают лошадям. В нем было килограмм десять. Больше бы я, наверное, и не снесла. С этого времени мама говорила: "Анна Андреевна нас спасла"³⁰.
Из воспоминаний Ольги Иосифовны Рыбаковой: "Часто бывал у нас Гаршин во время блокады. Перенес он блокаду плохо, выглядел страшно. Мы обязаны ему спасением, без него мы бы не выжили. (Он два раза приносил нам по литру спирта, мы потом меняли его на продукты)"³¹.
Но блокадные страницы гаршинского дневника показывают человека отнюдь не святого — мятущегося, обуреваемого страстями. В числе записей — цитаты из масонского текста: "...ето разум, сей маленький едовитый запазушный змий, сей льстец и обманщик <...> хочет господствовать над самим духом"; из Учительного Евангелия: "И вметастъ его бесъ <...> во огнь ярости и вожделенiя..."; из Патерика: "...недостоинство же безгласием связует язык."
Вспомним рассказ Волковой: идя навстречу непреодолимому желанию Владимира Георгиевича, она отдала ему свой золотой крестильный крестик, чтобы он мог заказать себе золотой перстень с граненым сердоликом, на котором была вырезана надпись: "От юности моея мнози борют мя страсти".
"Мнози борют мя страсти" — и Гаршин во время блокады одержимо занимался коллекционированием, пользуясь возможностью дешево приобретать ценности у тех, кто был готов менять их на хлеб. У него был свой круг общения, состоявший из столь же страстных коллекционеров. Это и заведующий отделом нумизматики Эрмитажа профессор А.А.Ильин, и военный врач В.Ф.Груздев, и старший ветеринарный врач мясокомбината Э.3.Цыгирь, и бывший коммерсант П.М.Исаев. Ослабевшего от голода Павла Михайловича Исаева Гаршин пытался спасти, положив его в больницу. Но тот умер, и Гаршин сумел приобрести у его дочери часть ценной коллекции ³².
14 декабря 1941 г. Л. В. Яковлева-Шапорина записала в своем дневнике ³³.
"На днях вечером ко мне пришел с поручением от Данько ³⁴ проф. В.Г.Гаршин, как оказалось, большой друг, а по словам Е<лены> Як<овлевны>, последний (хронолог) поклонник А. Ахматовой. Он хотел получить из Наташиных (Данько) вещей фарфоровый бюст Анны Анд., а кроме того, слышал, что у меня есть кое-какие монеты. Оказался нумизматом-энтузиастом или даже маньяком и вообще человеком очень интересным. Он патологоанатом, работает в Медиц. инст., имеет дело сейчас с бесчисленным количеством трупов, которые не хоронят за отсутствием гробов, транспорта и т. п. Он племянник писателя Гаршина. По его словам, в тяжелые и страшные времена все личное у него отпало и остается какое-то благостное состояние души. Он верит, что у нас должны появиться люди, что мы должны победить.
Нумизматика и археология его мания. Страстишка или даже страсть Я вчера зашла к Данько. Наташа говорит, что с тех пор, как она ему случайно сказала, что видела у меня монеты, — он совсем перестал говорит об А.А. и только и думает о монетах.
У меня оказалось некоторое количество очень интересных римских монет, среди них 8 консульских серебряных, которые ему вскружили голову. Мне же как-то не хочется с ними расставаться, это последние папины монеты. А кроме того, это валюта. Кроме того, я не знаю цен. Он предлагает по 20 р. за штуку или — 1/2 литра спирта за все 8. И Вася говорит, что последнее выгоднее! Каково! Будто бы литр спирта стоит 400 р. Даже противно. Гаршин заходил и вчера и сегодня. Но я не решаюсь. Я, правда, сижу без денег. Но что-то не хочется".
"Мнози борют мя страсти" — и если, как всегда, с холодным сердцем Гаршин анализировал изменения структуры клеток под действием голода, то приведший к этим изменениям "эксперимент" над людьми он воспринимал с незнакомой ему прежде тяжелой ненавистью.
Но война в какой-то степени парализовала его душу, и он чувствовал теперь себя иным, самому себе неизвестным, с чужой эмоциональной жизнью. Привыкший принимать на себя тяжесть горя и ужаса родственников умерших, он понимал, что нынче "все меры превзойдены", и со стыдом ловил себя на "выработанной личине участия". Он беспощадно изучал эту новую душу, открывал в ней "незнакомые углы и закоулки, как в новой еще не обжитой квартире". А сам в это время вел будничную и необходимую блокадному городу работу по сопоставлению клинических и анатомических диагнозов.
Ахматова жила в Ташкенте в постоянной тревоге об оставшихся за тремя фронтами "Городе и Друге". "Он настоящий мужественный человек. Я не сомневаюсь, что он уже озаботился устроить так, чтобы мне немедленно сообщили о его смерти, если он будет убит. <...> Это настоящий человек"³⁵. Долго не получая от Гаршина писем, Ахматова сказала Чуковской: "Я теперь уверена, что В.Г. погиб. Убит или от голода умер. Не уговаривайте меня: ведь Тарасенкова получает от мужа регулярно письма. А В.Г. меня никогда не бросил бы. До самой смерти"³⁶. "Лева умер, Вова умер, Вл.Г. умер", — голосом полным слез, но слез нет"³⁷. На самом деле, все трое были живы.
Ахматова пыталась разузнать о Гаршине через знакомых. Писала сестре О.Ф.Берггольц Марии Федоровне. Передавала запросы через В.М.Инбер. Муж Инбер И.Д.Страшун в годы блокады был директором I ЛМИ, а Гаршин в это время там работал.
Иногда, как это ни парадоксально звучит, Ахматовой казалось, что смерть Гаршина для нее освобождение ³⁸. От чего? От обязательств перед ним? Или — для чего? Для ташкентского образа жизни, несколько напоминавшего свободные нравы начала XX века? Этот образ жизни с недоумением и неприятием описала в своем дневнике Чуковская.
В мае 1942-го от Гаршина пришла открытка. Затем опять молчание. В июле Чуковская записала: "Получила телеграмму от В.Г., что посылка дошла!!!! Вот. А она спорила, не хотела посылать "мертвому"³⁹.
Сентябрьские записи Чуковской: "Получила письмо от Томашевской, будто Вл.Георг, заговаривается, пораженный смертью Энгельгардтов и Зеленина. Получила письмо от Вл.Георг., противоречащее этим сведеньям"⁴⁰.
20 октября 1942 г., по свидетельству Чуковской, Ахматову потрясла телеграмма Гаршина о смерти его жены ⁴¹. В дневнике Владимира Георгиевича крупно, на всю страницу, начертано: "10 X 1942". Это дата смерти Татьяны Владимировны Гаршиной. А ниже — фраза: "Несть человекъ, аще поживетъ и не согрешитъ".
В ноябре Ахматова получила от Гаршина письмо. Ее ответ Чуковская записала по памяти: "Милый друг, с того дня, как я получила телеграмму, я не перестаю тревожиться о Вас и посылаю запросы в Ленинград. Я очень ценю, что в такую минуту Вы нашли в себе силы мне написать. Я лежу в больнице. У меня брюшной тиф. Форма не тяжелая, уход первоклассный. Пишите мне пока на адрес Л.К.Ч. Жму руку, Ваша"⁴².
Только оставаясь в звериных дебрях человеком, можно страшными блокадными вечерами бережно переписывать в дневник присланные из Ташкента "Северные элегии".
А следом за ахматовскими строками Гаршин записал строки из Кондака: "Бурю внутрь имея помышленiй сумнительныхъ."
Весной 1943 г. Гаршин сделал Ахматовой предложение и просил ее принять его фамилию. Она дала согласие и с тех пор называла Владимира Георгиевича своим мужем.
В феврале 1944-го Пунин записал в дневнике: "По-прежнему (как летом) говорила о Гаршине — "мой муж". Я не очень понимаю, что это значит. Это все-таки "комедь", как говорит маленькая Ника. <...> "Мой муж", вероятно, для того, чтобы я ни на что не рассчитывал. Я ни на что и не рассчитываю. Помню ее как "звезду". И все. "Точка", — говорил Нагель"⁴³.
Не дождавшись вызова от Гаршина, 13 мая 1944 г. Ахматова прилетела из Ташкента в Москву. Несколько раз из Москвы говорила с Владимиром Георгиевичем по телефону. 31 мая выехала в Ленинград.
Близкие ей люди знали, что она предполагала поселиться с Гаршиным в его новой квартире, обещанной ему ВИЭМом, — на Кировском проспекте. Однако квартиры к приезду Ахматовой еще не было. Вместе со своими друзьями В.Г.Адмони и Т.И.Сильман ⁴⁴ Ахматова вышла из поезда на платформу Московского вокзала, и тут произошла встреча, уже много раз описанная в воспоминаниях. Встреча, которую Э.Г.Герштейн⁴⁵ сравнила с оскорбительным розыгрышем⁴⁶.
Он встретил ее, поцеловал ей руку. Несколько минут, разговаривая, они ходили по перрону. Потом он простился и быстро ушел, а она спокойно сообщила ожидавшим ее спутникам: "Все изменилось. Я еду к Рыбаковым". Можно представить себе их смятение: готовы ли Рыбаковы принять Ахматову? Но оказалось, что Гаршин договорился с ними, они ждали. "Владимир Георгиевич, встретив Анну Андреевну, уехал за вещами, он приехал к нам позднее", — рассказывала О.И.Рыбакова Ю.И.Будыко ⁴⁷.
Возможно, отправляясь на вокзал, Гаршин предполагал, что из этой встречи ничего не получится.
В течение двух недель Гаршин ежедневно навещал Ахматову, приносил в судках обед из привилегированной столовой по своим талонам, затем произошел окончательный разрыв. "Наконец Анна Андреевна указала ему, в какое глупое положение он ее поставил, не посчитавшись даже с ее именем. "А я об этом не думал", — ответил он. Вот это и взорвало Ахматову. И никогда она ему этого не простила"⁴⁸.
О душевном состоянии Гаршина после расставания с Ахматовой можно судить по его письму от 26 июня 1944 г., адресованному Щепкиной-Куперник и Зелениной: "...Жизнь сейчас на переломе. В эти дни переезжаю на старое пепелище — домой на Троицкую (я жил три года в лаборатории). Кончается своеобразный период. Дома, где все связано с Татьяной Владимировной, мне тяжело. Мира нет в душе, не знаю, будет ли, И это не дает возможности создавать что-то новое. Как-то сразу пришла психологическая старость, а впрочем, и пора: мне сейчас 57 лет. Дело не в годах, а в отношении к жизни и людям. Отошли, отпали мелочи и суетность, очистились отношения к людям..."⁴⁹
Ища объяснение его поступку, Ахматова обвиняла Гаршина в непорядочности. Кто-то из недоброжелателей рассказал ей, что Гаршин для пополнения своей коллекции занимался в блокаду "кабальными" обменами.
Она искренне поверила этому, не принимая того, что тогда, как писала Рыбакова, "все эквиваленты были другими"⁵⁰.
Из материалов НКВД, фиксировавших донесения осведомителей: "В эвакуацию уезжала невенчанной женой профессора Гаршина — ему посвящено много строк в поэме "Без героя". Он посылал ей деньги в Ташкент до 1944 года, а когда она вернулась в Ленинград, встретил ее холодно, даже к себе не пригласил. Жить было негде, но сжалился Пунин и пригласил на свою жилплощадь. Ахматова считает, что Гаршин обарахлился антиквариатом во время блокады, торговал казенным спиртом, брал взятки"⁵¹.
Ахматова убедила себя в том, что Гаршин сошел с ума. 6 августа 1944 г. она послала своей московской подруге Н.А.Ольшевской телеграмму: "Гаршин тяжело болен психически расстался со мной сообщаю это только вам Анна"⁵².
Генетически унаследованная тонкая душевная организация и, как последствие блокады, отсутствие сил, необходимых для совместной жизни с Ахматовой, — все это не могло не провоцировать депрессию.
Когда-то писатель Всеволод Гаршин со страстью восклицал: "Господи, да поймут ли наконец люди, что все болезни происходят от одной и той же причины. <...> Причина эта — неудовлетворенная потребность. Потребность умственной работы, потребность чувства, физической любви <...>. Все болезни <...> решительно все <...>. Так было и со мной"⁵³.
Для Ахматовой главным аргументом в пользу душевного расстройства Гаршина были, видимо, его "самооправдательные галлюцинации": он рассказывал, что ему являлась во сне покойная жена и просила его не жениться на Ахматовой ⁵⁴.
Тот симптом, по которому Ахматова ставила Гаршину клинический диагноз, применительно к себе — поэту она расценивала как проявление мистического откровения. В заметках о Николае Гумилеве Ахматова писала:
"Три раза в одни сутки я видела Н<иколая> С<тепановича> во сне, и он просил меня об этом"⁵⁵. "Об этом" — о сохранении его творческого наследия. И в середине 1920-х гг. Ахматова вместе с П.Н.Лукницким занялась собиранием гумилевского архива.
А вот запись Лукницкого от 12 апреля 1925 г.:
"АА рассказывает, что сегодня ночью она видела сон. Такой: будто она вместе с Анной Ивановной, Александрой Степановной, с Левой у них в доме на Малой, 63. Все по-старому. И Николай Степанович с ними. АА очень удивлена его присутствием, она помнит все, она говорит ему:
"Мы не думали, что ты жив. Подумай, сколько лет! Тебе плохо было?" И Николай Степанович отвечает, что ему очень плохо было, что он много скитался -- в Сибири был, в Иркутске где-то. АА рассказывает, что собирается его биография, о работе. Николай Степанович отвечает: "В чем же дело? Я с вами опять со всеми. О чем же говорить?"
АА все время кажется, что это сон, и она спрашивает беспрестанно Николая Степановича: "Коля, это не снится мне? Ну докажи, что это не снится!.."⁵⁶
Из "Поэмы без героя": "А ведь сон — это тоже вещица...", "И особенно, если снится/ То, что с нами должно случиться..."
Провиденциальны были сны Ахматовой — как и ее поэзия, но Гаршину в провиденциальности она отказывала.
Однако смерть его связалась для Ахматовой с мистическим событием: 20 апреля 1956 г. она заметила глубокую трещину на брошке-камее под названием "Клеопатра". Эту брошку когда-то ей подарил Гаршин. 20 апреля 1956 г. и оказалось датой его смерти ⁵⁷.
Неизвестно, читал ли Гаршин Ахматовой свои стихи. Он сам к ним серьезно не относился. Но на страницах книги Ю.Германа "Дело, которому ты служишь" сохранилась строфа послания Гаршина "Другу-прозектору". Вот это послание:

Милый Вальтер, я только прозектор,
Духовник уходящих теней,
А стихи — это узенький сектор
В диаграмме часов и дней.

Но когда оборвутся все нити
И я лягу на мраморный стол,
Будьте бережны, не уроните
Мое сердце на каменный пол.

Ахматова пережила Гаршина на десять лет.
Незадолго до смерти он записал в своем дневнике: "На стереотипный вопрос о том, как я себя чувствую, мне хотелось бы ответить словами Анны Андреевны:

"И была эта тема,
Как раздавленная хризантема
На полу, когда гроб несут".

Владимир Георгиевич Гаршин остался в поэзии Анны Ахматовой. Остался явными посвящениями и скрытыми аллюзиями.
Первым стихотворением, связанным с его именем, видимо, надо считать четверостишие, впервые публикуемое в этом издании: оно было записано рукой Ахматовой в дневнике Гаршина.

В.Г.
Из каких ты вернулся стран
Через этот густой туман?
Или вижу я в первый раз
Ясный взор прощающих глаз?
1937

Здесь слышится перекличка с отрывком под названием "Из Ленинградских элегий"⁵⁸: "О! Из какой великолепной тьмы,/ Из самой окончательной разлуки/ Вернуться можно". Н.В.Королева датирует эти строки 1956-м г., предполагая их связь с темой "невстречи" Анны Ахматовой с Исайей Берлином⁵⁹.
"Из каких ты вернулся стран..." Что это? Появление "Гостя из Будущего"? Возвращение давно потерянного: "...предчувствую встречу вторую,/ Неизбежную встречу с тобой." (1913)? Узнавание ожидаемого и наконец воплощенного: "Прости, прости, что за тебя/ Я слишком многих принимала" (1915)? Или услышанная мольба о прощении: "Прости меня теперь. Учил прощать Господь" (1916)?
Мотив вины и прощения.
Тот же мотив — в другом неизвестном стихотворении Ахматовой ⁶⁰:

За всю неправду, сказанную мною,
За всю мою возвышенную ложь
Когда-нибудь я казни удостоюсь,
Но ты меня тогда не проклянешь.
Но ты, меня любивший столько весен,
Но ты, меня обретший в мраке сосен,
Мне ведомо, что ты меня поймешь ⁶¹.
24 III 41г.

Впрочем, остается некоторое сомнение в авторстве Ахматовой, так как нет автографа этого стихотворения. Его записала Андриевская в своем дневнике — в числе других ахматовских стихов ⁶².
Вероятно, стихотворение обращено к Гаршину. Март 1941-го — четвертая годовщина их близости.
Тема "непрощенной лжи" впервые прозвучала в 1911 г. в стихах из сборника "Вечер" "Три раза пытать приходила".
"Великолепная тьма", "густой туман", "мрак" — многозначные образы ахматовской поэзии: толща времени, бездна, обещание света, еще не проявленная жизнь.
Виновному, предавшему, не прощенному не найти выхода из мрака: "Сам заблудился и, возжаждав сильно,/ Источника во мраке не узнал" ("В тот давний год, когда зажглась любовь.", 1921).
"Мрак" для Ахматовой есть и то первозданное состояние, в котором души неразлучны и неразделимы: "... я делил с тобою/ Первозданный мрак" ("Пролог, или Сон во сне", 1963). Далее в "Прологе": "Где б ты ни был, ты делил со мною/ Непроглядный мрак..."
Может быть, прежде всего Гаршин, а уж потом Берлин стоит за лирическим героем созданной в Ташкенте, сожженной в послевоенном Ленинграде пьесе "Энума элиш", частично восстановленной в 196О-е гг. под названием "Пролог, или Сон во сне"⁶³.
В строках "Пролога" можно расслышать антитезу стихотворению из дневника Андриевской: "Прокляну, забуду, дам врагу,/ Будет светел мрак и грех прекрасен." — "Но ты меня за то не проклянешь".
"Светел мрак и грех прекрасен" — вновь соседство слов, противоречащих друг другу по смыслу, рождает новый смысл: наличие вины, не ожидающей прощения.
В 1944 г, в Ташкенте, за месяц до возвращения в Ленинград, Ахматова написала стихотворение:

Справа раскинулись пустыри,
С древней, как мир, полоской зари.

Слева, как виселицы, фонари.
Раз, два, три.

А надо всем еще галочий крик
И помертвелого месяца лик
Совсем ни к чему возник.

Это — из жизни не той и не той,
Это — когда будет век золотой,

Это — когда окончится бой,
Это — когда я встречусь с тобой.

Адресат этого стихотворения также Гаршин. А то, что оно "описывает ташкентский пейзаж, не противоречит возможности узнать в нем шекспировские декорации", — пишет Р. Д. Тименчик ⁶⁴. И отмечает неожиданное совпадение последних строк стихотворения с первыми строками "Макбета", похожие приметы обещанных событий и "галочий крик", указывающий у Шекспира (в переводе Пастернака) на скрытого убийцу. Исследователь видит в этом стихотворении одну из сквозных тем ахматовской поэзии — чувство тайной вины, "ведомое одной героине", из которого "во многом <...> вырастает вся "Поэма без героя". Он обращает внимание на то, что в экземпляре поэмы, посланном Ахматовой осенью 1943 г. из Ташкента в Ленинград Гаршину, был эпиграф из "Макбета" — слова врача о леди Макбет: "Небу известно то, о чем она знает"⁶⁵.
Еще в начале января 1941 г. Ахматова начала писать вторую часть "Поэмы без героя". Тогда эта часть называлась "Intermezzo", что в переводе с латинского означает — "находиться посредине". "Intermezzo" — небольшое музыкальное произведение свободной формы, соединяющее основные части музыкальной композиции ("И отбоя от музыки нет"). Здесь, в "Поэме", это, по словам Ахматовой, "арка", перекинутая от прошлого к будущему ⁶⁶. Уже тогда "Intermezzo" было посвящено Гаршину. В Ташкенте Ахматова сделала значительные вставки в "Intermezzo" и дала этой части "Поэмы" дополнительное название, возможно, в свое время подсказанное Гаршиным-нумизматом, — "Решка".
Решка — оборотная сторона монеты, та, на которой обозначена ее стоимость. Монета, упавшая во время игры в орлянку решкой, свидетельствует о проигрыше.
Название "Решка" ассоциируется с заглавием гаршинского дневника: "Cash accounts of life" — "Жизненные счеты". Под этим заголовком Гаршин и записывал свои разговоры с Ахматовой, ее стихи, а также имевшие для него особый смысл латинские изречения, цитаты из литургических текстов.
"Жизненные счеты" Гаршина и ахматовская "Решка".
Если в первой части "Поэмы" — "Девятьсот тринадцатый год" — кружится маскарад петербургской гофманианы, то "Решка" обнаруживает изнанку маскарадного плаща:

Карнавальной полночью римской
И не пахнет. Напев Херувимской
За высоким окном дрожит.
В дверь мою никто не стучится,
Только зеркало зеркалу снится,
Тишина тишину сторожит.

Плата за участие в гофманиане — трагедия совести, трагедия одиночества. По Шереметевскому чердаку "пронеслась адская арлекинада", а "в печной трубе воет ветер, и в этом вое можно угадать очень глубоко и очень умело спрятанные обрывки Реквиема". В "Прозе о Поэме" Ахматова писала, что в "Решке" она "такая, какой была после "Реквиема" и четырнадцати лет жизни под запретом <...> на пороге старости, которая вовсе не обещала быть покойной...".
Строки же из "Реквиема", самые горькие, самые обнаженные: "Уже безумие крылом/ Души накрыло половину.", имели посвящение: "Другу"⁶⁷. Они были переписаны Гаршиным с эпиграфом из Пушкина, позже перечеркнутым: "Не дай мне Бог сойти с ума".
В "Решке" Ахматова "бесовскою черной жаждой/ Одержима" — той жаждой, благодаря которой это время стало для нее невероятно плодотворным. 1940 год Ахматова называла своим апогеем: "Стихи звучали непрерывно, наступая на пятки друг другу, торопясь и задыхаясь"⁶⁸.
Февраль 1940-го — "Клеопатра".
По приказу римского императора Октавиана Августа взятую в плен Клеопатру, как рабыню, должны были с позором вести перед победившими войсками. Клеопатра пережила свое унижение ("Уже на коленях пред Августом слезы лила") — и Ахматова тоже ("Кидалась в ноги палачу"). Но страшнее собственного унижения судьба сына:

А завтра детей закуют.
О, как мало осталось
Ей дела на свете — еще с мужиком пошутить
И черную змейку, как будто прощальную жалость,
На смуглую грудь равнодушной рукой положить.

Много позже в "Прозу о Поэме" Ахматова привела "Лишнюю тень", которая за огромным пиршественным столом показала "всем их будущее <...> Дон Жуану — Командора, Фаусту, еще старому, — Мефистофеля, Клеопатре — змеек..."
Самоубийство как избавление от муки, как вариант разрешения трагедии. Приглашение смерти — эта тема звучит в "Реквиеме":

Ты все равно придешь — зачем же не теперь?
Я жду тебя — мне очень трудно.

Ахматова принадлежала к тому поколению, по которому прошла "эпидемия самоубийств". Сквозь ткань "Поэмы без героя" просвечивает реальное событие — самоубийство поэта Всеволода Князева в 1913 г. В 1920 г. покончил с собой брат Ахматовой Андрей Горенко ⁶⁹. Теперь же, в конце 1930-х — начале 1940-х, рядом с Ахматовой был Гаршин, которого сопровождали тени родных, добровольно ушедших из жизни.
В семилетнем возрасте он пережил потрясение от самоубийства отца — Георгия Михайловича Гаршина, застрелившегося почти на его глазах ⁷⁰. В 1930 г. он хоронил свою двоюродную сестру, Наталью Евгеньевну Гаршину-Энгельгардт, которая после ареста мужа бросилась в пролет лестницы⁷¹. Она повторила смерть их дяди Всеволода Михайловича Гаршина, в 1888 г. (через несколько месяцев после рождения Владимира Георгиевича), потрясшую всю мыслящую Россию.
И сам Владимир Георгиевич, возможно, бывал на пороге самоубийства: "Я с неведомой дороги/ Тихо никну на пороге/ И молю: "Прими, введи!/ Дай мне быть преображенным,/ Светлой ризой облаченным,/ Дай мне быть, как Ты, бесстрастным!"/ Слышу голос тихий, ясный:/ "Можешь? Смеешь? — Сам войди", — писал он в стихотворении 1920 г. "Сыпной тиф".
Так что традиционный для поэзии начала XX в. образ жалящей грудь змейки мог обрести для Ахматовой — через опыт близкого человека — особую остроту "прощальной жалости".
Августом 1940 г. датированы стихи:

Соседка — из жалости — два квартала,
Старухи, — как водится, — до ворот,
А тот, чью руку я держала,
До самой ямы со мной пойдет.

Чуковская писала об этих стихах:"...с каким могуществом она превращает в чистое золото битые черепки, подсовываемые ей жизнью! Вот уж воистину "из какого сора растут стихи, не ведая стыда". Тут и Таня, избивающая Валю, и беспомощный В.Г., но в стихах это уже не помойная яма коммунальной квартиры, а торжественный и трогательный час похорон"⁷².
Тот, чью она руку тогда "держала", — Гаршин. Если бы речь шла здесь о сыне, то — держала бы за руку, то есть вела. Здесь же "руку" держала того, с кем вместе шла ("В.Г. меня никогда не бросил бы. До самой смерти.").
Стихотворение "Соседка — из жалости — два квартала" перекликается и спорит со строками из поэмы "Путем всея земли" ("Китежанка"), написанной несколькими месяцами раньше:

За древней стоянкой
Один переход.
Теперь с китежанкой
Никто не пойдет,
Ни брат, ни соседка,
Ни первый жених, -
Лишь хвойная ветка
Да солнечный стих.

Поэма о странствии души во времени — в разных исторических временах.
Одно время "Китежанка" была посвящена Гаршину ⁷³.

Прямо под ноги пулям,
Расталкивая года,
По январям и июлям
Я проберусь туда.
Никто не увидит ранку,
Крик не услышит мой,
Меня, китежанку,
Позвали домой.

"Китежанку позвали домой" — в ту глубь времен, "когда мы" еще не "вздумали родиться"⁷⁴, а город Китеж, спасаясь от татарского нашествия, погрузился в воды светлого озера.
Ахматова, любившая замечать "странные сближения", может быть, обратила внимание и на такое: в преданиях рода Гаршиных сохранилась память о древнем предке — каком-то мурзе Горше или Гарше. При Иване Третьем, в период раскола Золотой Орды и свержения татаро-монгольского ига, он вышел из Орды и крестился ⁷⁵. То есть ушел от хана Ахмата — легендарного предка Анны Ахматовой.
Через историю дворянского рода Гаршиных прочитываются страницы российской военной истории ⁷⁶ и революционного движения⁷⁷.
Это могло быть интересно Ахматовой, ведь и в истории своей семьи она хотела видеть, говоря словами Берлина, "сверкание мечей"⁷⁸: моряки, морские разбойники, пираты, интеллигенты, связанные с революционерами-народовольцами.
Ахматова и Гаршин — сближение начал и встреча в одном поколении. Из "Прозы о Поэме": "Такой судьбы не было ни у одного поколения, а может быть, не было и такого поколения..."
Судьба поколению была обещана событиями Русско-японской войны.
Непосредственно участвовали в этой войне старшие брат и сестра Гаршина - Михаил и Вера Гаршины ⁷⁹.
Из поэмы "Путем всея земли":

Черемуха мимо
Прокралась, как сон,
И кто-то "Цусима!"
Сказал в телефон.

Ахматова называла Цусиму "первым ужасом" своего поколения ⁸⁰.
Определила судьбу поколения Первая мировая:

Окопы, окопы, —
Заблудишься тут!
От старой Европы
Остался лоскут,
Где в облаке дыма
Горят города...

Юность Гаршина, выпавшая на годы Первой мировой и Гражданской войны, — исторический комментарий к этим строкам поэмы "Путем всея земли"⁸¹. Есть основания полагать, что тогда на военных дорогах судьба столкнула Гаршина с М.Булгаковым и М.Волошиным⁸². Гаршина упоминает в своем письме от 13 сентября 1914 г. Блок⁸³.
К Гаршину обращены и написанные в 1942 г. в Ташкенте два стихотворения Ахматовой о Второй мировой, которые она первоначально предполагала включить в один цикл ⁸⁴:

Глаз не свожу с горизонта,
Где мятели пляшут чардаш.
Между нами, друг мой, три фронта:
Наш и вражий и снова наш.
Я боялась такой разлуки
Больше смерти, позора, тюрьмы.
Я молилась, чтоб смертной муки
Удостоились вместе мы.

***

С грозных ли площадей Ленинграда
Иль с блаженных летейских полей
Ты прислал мне такую прохладу,
Тополями украсил ограды
И азийских светил мириады
Расстелил над печалью моей?

Трагедия разделенности и утешение. Чуковская писала, что в черновике за последним шестистишием следовало: "Я твоей добротой несравненной"⁸⁵.
Под азийскими звездами Ахматова закончила первую редакцию "Поэмы без героя". "Эпилог" — о войне и блокаде — имел посвящение "Городу и Другу".
14 апреля 1943 г. Ахматова отправила "Поэму без героя" в Ленинград Владимиру Георгиевичу ⁸⁶.
Непосредственно к Гаршину в "Эпилоге" обращены были строки:

Ты мой грозный и мой последний,
Светлый слушатель темных бредней,
Упованье, прощенье, честь.
Предо мной ты горишь, как пламя,
Надо мной ты стоишь, как знамя,
И целуешь меня, как лесть.
Положи мне руку на темя,-
Пусть теперь остановится время
На тобою данных часах.
Нас несчастие не минует,
И кукушка не закукует
В опаленных наших лесах.

"Пусть теперь остановится время" — вероятно, отсылка к "Фаусту": "Остановись, мгновенье, ты прекрасно". И одновременно — спокойное приятие несчастья как данности. В некоторых вариантах "Поэмы" перед "Эпилогом" стоял эпиграф из Хемингуэя: "Я уверена, что с нами случится все самое ужасное".
В 1944 г. Ахматова сняла посвящения Гаршину в "Поэме без героя" и кардинально изменила смысл адресованных ему строф ⁸⁷:

Ты не первый и не последний
Темный слушатель светлых бредней,
Мне какую готовишь месть?
Ты не выпьешь, только пригубишь,
Эту горечь из самой глуби -
Это нашей разлуки весть.
Не клади мне руку на темя -
Пусть навек остановится время
На тобою данных часах.
Нас несчастие не минует
И кукушка не закукует,
В опаленных наших лесах...

В черновиках Ахматовой сохранились строки ⁸⁸:

Я еще не таких забывала,
Забывала, представь, навсегда.
Я таких забывала, что имя
Их не смею теперь произнесть,
Так могуче сиянье над ними,
Превратившихся в мрамор, в камею)
Превратившихся в знамя и честь.
Март 1961

Слова эти откликнулись эхом голосов из "Пролога": "Имя твое мне сейчас произнесть/ смерти подобно.", "Не таких и на смерть провожала,/ Не такого до сих пор виню".
В цикл "Трещотка прокаженного" Ахматова включила два стихотворения, написанных летом 1944-го, непосредственно после разрыва с Гаршиным. Эти стихотворения интонационно различны — гневное неприятие судьбы, и чувство обреченности:

Лучше б я по самые плечи
Вбила в землю проклятое тело,
Если б знала, чему навстречу,
Обгоняя солнце, летела.

***

Последнее возвращение
У меня одна дорога:
От окна и до порога.
Лагерная песня

День шел за днем — и то и се
Как будто бы происходило
Обыкновенно — но чрез все
Уж одиночество сквозило.
Припахивало табаком,
Мышами, сундуком открытым
И обступало ядовитым
Туманцем...

"Ядовитым туманцем" обернулся "густой туман" из четверостишия в дневнике Гаршина.
Бескомпромиссно звучит голос Ахматовой в стихах, которые в рукописи датированы январем 1945 г., но озаглавлены "Без даты": "А человек, который для меня/ Теперь никто ⁸⁹." "Без даты", может быть, потому, что хотя прошло более полугода со времени разрыва, но обида неизбывна.
Ахматова вернулась из Ташкента, по словам М.И.Алигер, "преображенная, молодая и прекрасная"⁹⁰. Страшным призраком показался ей человек, переживший блокаду и потерявший способность разделить с ней ее новую молодость. Страшным призраком показался и ее несчастный город. И другу и городу она ставит свой "диагноз".
Л.В.Яковлева-Шапорина, встретившая Ахматову на улице, записала в дневнике 22 сентября 1944 г.: "Она стояла на углу Пантелеймоновской и кого-то ждала. Она стала грузной женщиной, но профиль все тот же или почти. Что-то есть немного старческое в нижней части лица. Разговорились: "Впечатление от города ужасное, чудовищное. Эти дома, эти 2 миллиона теней, которые над ними витают, теней, умерших с голода. Это нельзя было допустить, надо было эвакуироваться в августе, в сентябре. Оставить 50 000 — на них бы хватило продуктов. Это чудовищная ошибка властей. Все здесь ужасно. Во всех людях моральное разрушение, падение. (Ахматова говорила страшно озлобленно и все сильнее озлобляясь <...> ). <...> Все ненормальные. <...> Все здесь ужасно, ужасно"⁹¹.
Через два года Ахматова переплавила в поэзии ужас перед пережившим блокаду Лениградом: "И я свой город увидала / Сквозь радугу последних слез". Это в стихах, в которых она отметила "Вторую годовщину" возвращения из Ташкента и разрыва с Гаршиным. Здесь ее собственной "обиды и разлуки боль" неожиданно перебивается образом чужого страдания:

Нет, я не выплакала их.
Они внутри скипелись сами.
И все проходит пред глазами
Давно без них, всегда без них.
..........................
Без них меня томит и душит
Обиды и разлуки боль.
Проникла в кровь — трезвит и сушит
Их всесжигающая соль.

Но мнится мне: в сорок четвертом,
И не в июня ль первый день,
Как на шелку возникла стертом
Твоя "страдальческая тень".

Еще на всем печать лежала
Великих бед, недавних гроз, -
И я свой город увидала
Сквозь радугу последних слез.

"Страдальческая тень" — цитата из шестой главы "Евгения Онегина": "Его страдальческая тень,/ Быть может, унесла с собою/ Святую тайну"⁹².
Поступок Гаршина для Ахматовой не имел разгадки.
Чуковская записала, как спустя долгие годы Ахматова призналась ей, не называя имени Гаршина: "У меня <...> так было в 44-м году <...> сделалось трудно жить, потому что я дни и ночи напролет старалась догадаться, что же произошло"⁹³.
Впоследствии Ахматова "забыла" Гаршина: не говорила и не писала о нем. Однако за год до смерти, в 1965-м, составляя план автокомментария к "Поэме без героя", она его "вспомнила":
"Строфы, содерж<ащие> траг<ическое>
<...>
Решка
<...>
Рок в собств<енной> биогр<афии>.
Эпилог
I. Ты не первый и не последний
(Это нашей разлуки весть!)
<...>
I. Как бы холодное констатиров<ание> и ... всплеск ужаса: Это нашей разлуки весть!
II. Здесь можно не объяснять"⁹⁴.
Имя Гаршина в "Записных книжках" Ахматовой встречается всего один раз — рядом с приведенной выше записью:
"А может быть, его (Гар<шина>) тоже приглашали?!⁹⁵"
О чем это?
Из "Прозы о Поэме": "Там <в Шереметевском дворце>, среди таинственных зеркал, за которыми когда-то прятался и подслушивал Павел Первый <...>, оказались неприглашенными ряженые 1941 года".
Может быть, Гаршина тоже "пригласили" на этот маскарад?
И опять из "Прозы о Поэме":
"Маскарад
Новогодняя чертовня
Ахматоведы продолжают разгадывать ахматовские криптограммы.

***

В 1963 г., когда "Поэма без героя" очередной раз казалась Ахматовой законченной, она тем не менее думала, не вставить ли в "Решку" следующие строки ⁹⁶:

И тогда мой гость зазеркальный,
Не веселый и не печальный
Просто спросит: "Простишь меня?"
Обовьет, как цепью жемчужной,
И мне сразу станет ненужно
Мрака ночи и блеска дня.

Кто просит прощения? Не один был "гость зазеркальный", и не один Гаршин мог просить о прощении. Да и сама Ахматова жила с чувством вины.
В некоторых списках первой редакции "Поэмы без героя" стоял эпиграф: "Все правы"⁹⁷.
А современники Всеволода Гаршина вспоминали, что в тяжелые минуты он повторял вслед за безумным Лиром:

"Кто говорит: он виноват?
Виновных нет. Я всех простил!"⁹⁸

Примечания

1* ("Слишком поздно!") вверх
2* "Я бы сказал — Несмотря на то, что слишком поздно. ААА повторила где-то — мое "несмотря на". вверх

1. Чуковская, т. 1,с. 153.
О различных вариантах первой строки в публикациях этого стихотворения см. также: Чуковская, т. 1, с. 37-38; т. 2, с. 225-226. Впервые строка "Годовщину последнюю празднуй" — в издании: Ахматова А. А. Бег времени. М.-Л., 1965. С. 268. вверх
2.

К.Г.В.
Ты статью мою, Любарш, не комкай,
Ты в корзину ее не бросай,
Не пришла я к тебе незнакомкой,
Обо мне тебе спел попугай...
Не сердись, не гляди так кисло,
Знаю, знаю, велик объем,
Но ведь ты посмотри на числа
Протокола в труде моем.
Ты статью мою, Любарш, не комкай,
Ты ее, дорогой, прочти,
Ей не место в корзине, на полке,
Ее в Virchow's Archiv помести.

Любарш — редактор журнала "Archiv Pathologie Virchow's". Имеется в виду работа К.Г.Волковой об атеросклерозе у попугая. вверх
3. Дед Гаршина, Михаил Егорович Гаршин (1817-1870), в 1859-1860 гг. опубликовал в сатирическом журнале "Искра" "Заметки провинциала о том, как легко найти через адресный стол живущего в Петербурге, и приключения того же провинциала" и "Два портрета" — сатирическое "сказание" о нравах своих коллег по земству. Кроме того, он автор ряда статей по вопросам назревавшей тогда крестьянской реформы. Статьи заслужили одобрение Н.Г.Чернышевского (см. "Современник", 1859, кн. I, отд. 2, с. 80).
Бабка Гаршина, Екатерина Степановна Гаршина (урожд. Акимова) (1825-1897), сотрудничала в "Северной Пчеле", в "Санкт-Петербургских ведомостях" и "Учителе". Получила также известность как переводчица, делала переводы по заказу издателя Ф. Ф. Павленкова. В 1863 г. был опубликован ее рассказ: А-ва. Из столичной жизни. Письмо в провинцию // Северная Пчела, 1863. № 206. Она автор неоконченной повести о своей жизни. (Гаршина Е. С. Воспоминания // Русское обозрение. 1895. Т. 32. Кн. 1).
Дядя Гаршина, Евгений Михайлович Гаршин (1860-1931), — педагог, критик, публицист, детский писатель, археолог-любитель, историк. В 1886-1898 гг. преподавал в петербургской гимназии Гуревича на Литовском проспекте (см.: Дело преподавателя Е. М. Гаршина, ЦГИА СПб., ф. 171, оп. 2, ед. хр. 3926). В этой гимназии в 1879-1891 гг. преподавал и И. Ф. Анненский (см.: Содержание личного состава гимназии и реального училища Я. Г. Гуревича за 1887г. ЦГИАСПб.,ф. 171,оп. 2, ед. хр. 4157). В плане мемуарной книги В. Кривича об Анненском упомянуто имя Е.М.Гаршина (см.: Лавров А. В., Тименчик Р. Д. Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях // Памятники культуры: Новые открытия. 1981. М., 1983. С. 66). С 1896 по 1900 гг. в гимназии Гуревича в младших классах учился Н.Гумилев (см.: Дело об ученике Николае Гумилеве, ЦГИА СПб., ф. 171, оп. 2, ед. хр. 972).
Е.М.Гаршин печатался в "Отечественных записках", в "Историческом вестнике", "Заграничном вестнике", в "Биржевых ведомостях", в "Вестнике изящных искусств", в "Русском богатстве" и др. Автор многих популярных книг и брошюр по истории и литературоведению. Его историческая повесть для юношества "Дети-крестоносцы" выдержала с 1891 по 1913 гг. шесть изданий. Основные его литературоведческие труды опубликованы в книге "Критические опыты" (СПб., 1888). Е. М. Гаршин организовал в Таганроге Общеобразовательные и педагогические курсы для народных учителей. По его инициативе был создан таганрогский "Чеховский кружок". Евгений Михайлович способствовал также открытию музея в доме, где родился Чехов. В Петербурге, на Греческом пр., 14, в принадлежавшем Е. М. Гаршину и его матери Е. С. Гаршиной книжном магазине не только продавались книги, но и устраивались литературные вечера.
О Е. М. Гаршине см.: Подольская И. И. Гаршин Евгений Михайлович // Русские писатели 1800-1917 гг. С. 529; Шапочка Е. Два Гаршина // Таганрогский вестник. 4 ноября 1995; см. также примеч. 95 на с. 215.
Двоюродный дед Гаршина Владимир Степанович Акимов (1837-1896) оставил воспоминания о своих встречах с Вс.Гаршиным (Воспоминания // Родник. 1888. № 6; Литературные беседы // Биржевые ведомости. 1888. № 91; Литературный дебют Вс. Гаршина // Русская мысль. 1913. кн. 5; Как писался "Рядовой Иванов" // Солнце России. 1913- № 13) и о встрече с А. Герценом (Из воспоминаний о прошлом // Исторический вестник. 1903. № 12). вверх
4. В качестве примера — эпиграмма Гаршина на прозектора детской больницы им. Пастера Анну Михайловну Троицкую-Андрееву, которая демонстрировала случай врожденной патологии пищевода у ребенка:

Бедный мальчишка!
Болит животишко -
Никак не покушать,
О пище и слушать
Не хочет — орет!
Скверные дяди
Практики ради
Разрезали брюшко,
Ведь ни за понюшку
Мальчишка помрет. вверх

5. Стихи В.Г.Гаршина:

В храме Христа Спасителя
Л. Н. Ш-вой
Помните: своды высокие,
Дивные лики прекрасные,
Отзвуки улиц далекие,
Речи спокойные, ясные...
Помните, сумерки серые,
Зимнего дня догорание,
Свечи, возженные с верою,
Кротких очей трепетание.
Москва, февраль 1914 г.

***

Вы видели руки, покрытые пудрой,
И белый халат Пьеро,
Но Вы моей дамы не видели мудрой,
Вы не поняли знака zero.

Я клюквенным соком, красною краской
Из ненужных покинутых тел
Расцветил белизну. Я бесстрастную маску,
Бледно-серую маску надел.

Знак zero, знак нуля, никому не понятен,
Это знак бледной дамы моей,
И пусть голос незримой и тих и невнятен,
Он всех зовов вселенной сильней.

И покорный веленьям невидимой дамы,
На пустые чехлы Коломбин и Пьеро
Ставлю знак совершившейся маленькой драмы,
Заклинанья шепчу: "Вы ничто, Вы zero". вверх

6. Приводим одно из цитируемых стихотворений, в котором трагедия снижается иронией:

Бесконечный зал и комнат анфилада...
В этом замке я свершаю свой урочный путь...
Знаю, мне не суждена отрада -
Где-нибудь, забывшись, отдохнуть.

Я спешу из зала в зал тревожно,
Рядом он, другой, спешит, не отстает,
Наглый, неотступный, ложный,
Глянешь — нет его, а знаешь, что идет.

Мессу белую свершаю в белом зале,
Величавые колонны светятся кругом...
Я суров и строг, мне голову венчали
Золотым тяжелым лавровым венком.

И в величьи жертвенных молений
Вдруг мелькнет житейский умный взгляд,
И услышу средь торжественного пенья:
"А ведь Вам, мой друг, к лицу святой наряд".

И когда по узким переходам,
Где нависла тяжесть камня, как кошмар,
Сдавлен ужасом, ползешь под тяжким сводом,
Ждешь, когда настигнет роковой удар,

Рядом вдруг скрипучий и развязный
Голос начинает мне шептать
(Он опять, приятель неотвязный):
"Как красиво Вы умеете страдать..."

И когда на страстном ложе душат косы -
Страсть пришла в рубиновый покой, -
Он услужливо протянет папиросу
Липкой и холодною рукой.

И, кружась по залам в исступленьи,
Я ищу исхода в мир иной.
Он твердит: "Напрасные стремленья,
Все равно Вы не расстанетесь со мной".

И когда, покрывшись потом от натуги,
Я закончил эту чепуху писать,
Он сказал мне тоном ласковой подруги:
"Стыдно, друг мой, глупости болтать. <...>

Туберкулез
Тихий шелест холодных крыльев,
С горькой улыбкой насмешливый взгляд...
Руки медлительно, с слабым усильем
В тяжелые складки сбирают наряд.
Четкий профиль, полный сарказма,
Резкий абрис изломанных губ,
Речи о прошлом с гримасою спазма,
Капризно изменчив, то нежен, то груб.
Да, это он, это он, мой демон...
Мой бледный демон опять со мной.
Я жду покорно, будет ли нем он
Иль речи польются горькой волной.
Мне он покажет с улыбкою нежной
Ненужную страстность бесплодной борьбы,
Снова безжалостный, зло-безмятежный,
Опять подчеркнет неизбежность судьбы.
Киев, 1916 г.

Сыпной тиф
Сколько радости и муки
В этих грезах и виденьях.
Льются сладостные звуки,
Чьи-то ласковые руки,
Словно крылья привидений,
Осеняют, навевают благодатный сон.

А потом чьи-то лики
Обожгут горящим взглядом,
Вдруг охватит ужас дикий,
Кто-то грозный и великий
Станет близко-близко, рядом,
Сдавит душу, вырвет стон.

Тьма нахлынет без просвета,
Одинокий, униженный,
Робко просишь искры света,
Поздно, поздно, нет ответа,
Гаснет разум побежденный,
Ужас ставит мертвый трон.
Севастополь. Апрель,1920 вверх

Сыпной тиф
Ясны снежные палаты,
Гений новый, бог крылатый,
Светлоокий, осиянный,
Озаряет, освещает голубую даль.

А о блещущие стены,
Словно гроздья темной пены,
Бьются крылья серафимов...
Очи сфинксов ткут печаль.

Я из мира этих теней,
Неосознанных видений,
Я с неведомой дороги
Тихо никну на пороге
И молю: "Прими, введи!

Дай мне быть преображенным,
Светлой ризой облаченным,
Дай мне быть, как Ты, бесстрастным!
Слышу голос тихий, ясный:
"Можешь? Смеешь? — Сам войди".
Севастополь, апрель, 1920 вверх

О, знала ль я, когда неслась, блистая,
Моей любви весенняя гроза,
Что лучшему из юношей, рыдая,
Закрою я орлиные глаза.

О, знала ль я, когда, томясь успехом,
Я искушала дивную судьбу,
Что скоро люди беспощадным смехом
Ответят на последнюю мольбу.

О, знала ль я, когда в одежде белой
Входила муза в тесный мой приют,
Что к лире, навсегда окаменелой,
Мои живые руки припадут!"

"От тебя я сердце скрыла..." (1936) — строка отточий после первой строфы; "Что там, в сумерках чужих".
"Клеопатра" (1940) — "Высокий и статный, бормочет в смятении он"; "Но шеи лебяжьей по-царски спокоен наклон"; "А завтра отымут детей".
"Подвал памяти" (1940) — без первых двух строк; "Сквозь эту плесень, эту гарь и тлен".
"Мне ни к чему одические рати..." (1940) — "И прелесть элегических страстей".
"Бывает так: какая-то истома..." (1936) — "Что слышно, как в лесах растет трава".
Записано также шестистишие (без даты), являющееся, вероятно,наброском стихотворения "Надпись на книге "Подорожник" ("Совсем не тот таинственный художник..."):

А в глубине четвертого двора
Под деревом плясала детвора,
В дома врывался ветер гулкий.
И била жизнь во все колокола.
А тайная судьба меня вела
По узеньким Петровским переулкам.

Т.С. Позднякова "Виновных нет..."

Т.С. Позднякова
"Виновных нет..."