— Ахматова, конечно, была легендой. Я еще учился в школе, в 9-м классе, и даже непонятно было, жива она или нет. И вот в шестидесятом году — мне было, наверно, шестнадцать лет — во Дворце пионеров я подружился с такой девочкой — Леной Рабинович².
    — Вы занимались в литклубе?
    — Я занимался во Дворце пионеров, клуб тогда еще не был клубом "Дерзание". А просто мы собирались, читали свои стихи, обсуждали. У нас не было руководителя. Нам не сумели подобрать человека, к которому мы могли бы нормально относиться, которого мы бы не выгнали. И, стало быть, мы были предоставлены сами себе. И вот там занималась такая девочка — Лена Рабинович. Ее мама — дочка Перельмана, последнего хозяина издательства "Брокгауз-Ефрон", которого продолжало существовать во времена нэпа. Мать Лены Рабинович дружила с Анной Андреевной³. Это была старая петербургская интеллигентка, с гонором даже таким специальным, со своим представлением о жизни. Лена тоже была достаточно снобистской девочкой — и необыкновенно умной. И вот мы приходили к ней в гости — и в доме все время шли разговоры об Ахматовой. Только тогда я понял, что она жива. В это время я прочел постановление Жданова об Ахматовой и Зощенко. Потом мы его зубрили. Значит, это был шестидесятый год.
    — Неужели в шестидесятом году его еще проходили?
    — Конечно, на здоровье. Я еще помню, как в шестьдесят первом году сдавал в университете экзамен⁴. Там была не только Ахматова, там были Шостакович, Прокофьев⁵. Я очень хорошо это помню. Все это было в программе, прямо отдельный билет.
    И вот мы узнали, что Ахматова жива. А дом Лены Рабинович — это был такой старый петербургский дом: с книгами, с нормальными энциклопедиями, с первыми изданиями поэтов и т.д. Огромное количество книг. И имя Ахматовой там все время присутствовало, как некий ореол. И тогда же я начал читать ее стихи, которые, надо сказать, в то время на меня особенного впечатления не произвели. Это позже я смог оценивать и, может, даже изменил отношения к этим текстам. Но то, что как бы сама история присутствует, было очень существенно, — так, как если бы это был Блок. Ну и вдруг меня спрашивают: "А вы хотите познакомиться с Ахматовой? Она очень любит молодых поэтов". Я говорю: "Конечно, хотим". Нас было трое — тех, кто ходил во Дворец пионеров. Это был Женя Пазухин — сейчас он на "Свободе" работает, живет в Германии, религиозный деятель⁶. н достаточно активно писал стихи, и очень интересные, странные, как бы чернуху такую. Он был ближайший приятель Олега Григорьева⁷. То есть все это было связано с детской литературой. И я Олега знал с 13-14 лет — это был такой литературный круг. Третьим из нас был Ярослав Васильков, переводчик "Махабхараты", один из крупнейших индологов последнего времени. Но это⁸ потом, а тогда он писал стихи. Странные тоже были стихи: смесь Гумилева, футуризма какого-то раннего, и при этом — с достаточно широкой исторической перспективой. Каждый из нас был в своем роде. Мне очень не нравится сейчас, что я тогда писал. Это была, условно говоря, чистая лирика, традиционная в достаточной степени.
    И вот я — такой "Тютчев", Пазухин со своей чернушной поэзией и Васильков со своими постакмеистическими стихами — втроем мы и пришли к Анне Андреевне. Довольно долго мы тогда сидели, говорили о разных вещах. Комната была очень маленькая и на меня произвела впечатление абсолютно голой, но очень многое, что связано с Ахматовой, покрыто как бы мифологической коростой. И я недавно своими ушами слышал, как Женя Рейн⁹ рассказывал, что он перевозил в шестьдесят первом году на улицу Ленина¹⁰ библиотеку Ахматовой. Библиотеку! Я видел то, что он называет библиотекой: это была одна полка книг¹¹.
    — Но Вы видели только то, что в ее комнате стояло. А у Пуниных¹² книги были. То есть в доме всегда были книги.
    — Но то, что я увидел тогда, меня поразило. Так что когда Рейн рассказывает, как он грузил в грузовик книги, я вспоминаю, с каким небольшим количеством книг она выехала.
    Ей все время что-то дарили. Но часть книг она передаривала, а часть оставалась в Москве, где у нее был как бы второй дом — квартира Ардовых¹³.
    — Ну, наверно...
    Кроме того, в комнате стояла кровать... Стояло два стула, очень маленьких каких-то, и было кресло, в котором она сидела. Мы сидели рядком: один на стуле, двое на этой тесной кровати. На абсолютно голой стене висел рисунок Модильяни¹⁴. Ну, естественно, была шаль, которую она перед нашим приходом старательно надела. Я потом присутствовал при церемонии надевания шали. Анна Андреевна это очень мастерски делала: одним жестом вокруг себя закручивала шаль, но до того очень долго к этому жесту готовилась.
    Ну и какой-то был разговор. Тоже сейчас очень трудно припомнить, как он развивался. О Гумилеве она отказалась говорить. Я тогда Блока очень любил. Анна Андреевна сказала (это я повторяю ее слова), что она вообще с Блоком была незнакома или, в крайнем случае (буквально цитирую), знакома очень плохо¹⁵. Она оживилась, когда речь зашла о Мандельштаме¹⁶. Я тогда, естественно, Мандельштама знал мало. В списках он еще не ходил, и книжки его были неизвестны. Стихи-то я еще читал отдельные, а вот прозу — я вообще не знал, что он писал прозу. И тут она жутко разозлилась и сказала: "Я с вами разговаривать н е буду, пока вы не прочтете "Шума времени"¹⁷. Прочтете — тогда приходите". Но перед тем как выгнать, она еще какие-то свои стихи прочитала.
    — А какие?
    — Этого я не помню сейчас, честно говоря.
    Я ушел от Ахматовой с ощущением неудовлетворенности: мы не поняли друг друга, жалко это, но мы сами виноваты. А оказалось, что на самом деле мы ей очень понравились, она все запомнила. И это меня удивило. Она потом звонила маме Лены Рабинович и подробно о нас рассказывала. И говорила о том, как ей понравились стихи. И каждому дала какую-то свою характеристику.
    — Что же это были за характеристики?
    — Характеристики были, естественно, в духе Серебряного века. Славик Васильков был тогда очень красивым. Анна Андреевна сказала, что он похож на портрет Дориана Грея¹⁸. А Женя Пазухин, дескать, мальчик в школьной форме (он действительно был в школьной форме), но с безумными глазами. И нечто очень лестное было сказано обо мне: вроде того, что у меня в глазах что-то от Бога. В общем, даже неприлично лестное. Совершенно непонятно, почему. стихи у меня тогда были не то чтобы плохие — такое среднеарифметическое что-то. Но ей как будто понравилось, и она приглашала меня приходить¹⁹.
    И я начал ходить. Для Пазухина и Василькова это было не так важно. А для меня стало важно: эта атмосфера загадочности, игры. И странные отношения в пунинском доме: к Ахматовой относились как ... даже не как к человеку, а как к какому-то очень дорогому предмету, но предмету при этом. И все это меня задевало. Ну и, конечно, эта заинтересованность молодежи. Ахматова говорила, что, вот, дескать, расцвет поэзии, всем повезло, в такое время живете: в поэзии все только начинается.
    Я тогда еще не знал, что мне делать, я только кончал школу. И Ахматова мне посоветовала: нужно читать Данте в подлиннике²⁰. Все время разговоры сводились к тому, что единственное отличие нашей, советской литературной генерации от Серебряного века — это языки, что поэт должен знать по меньшей мере три языка. Вот был такой поэт Игорь Северянин²¹, который не знал ни одного или очень плохо знал французский, — ну какой же он поэт? Такого рода разговоры. Всплывало имя Данте: "Конечно, Вам надо бы его в подлиннике читать, я Вам советую заниматься итальянским"²². Надо сказать, что я сдуру этому совету последовал, поступил на филфак на итальянское отделение. Быстро выяснилось, что советская филологическая школа — это вовсе не Данте, и не тот язык, и не та Италия, а нечто совершенно противоположное. Так что я там долго не продержался, но тем не менее год или полтора честно отучился, чтобы читать Данте.
    Поступивши в Университет, приблизительно с 1961 года я стал общаться с Ахматовой довольно часто. Ну, мне не хотелось, чтобы это было слишком часто. Это бывало, как праздник, — скажем, раз в два месяца.
    — Вы сами определяли частоту встреч?
    — Да, я звонил — и мы договаривались о встрече. Года с шестьдесят третьего Ахматова вошла в новый пик славы — и возле нее стали появляться уже совсем другие люди. Помню, что в шестидесятом году меня поразило: я спросил, бывает ли у нее кто-то из писателей, и она ответила, что в этом доме — почти никто. Когда же стало понятно, что ее трогать не будут, все эта советская сволочь начала там постоянно болтаться. Какие-то странные люди ходили. Потом была премия Таормина²³. И поведение Ахматовой стало меняться. Это интересно: она даже в частных беседа, достаточно интимных, стала вести себя со мной так, как с залом. Говорила какие-то вещи, по меньшей мене, странные — в расчете на то, что это запомнится, запишется. И это действительно, западало в память, в душу. Я к ней приводил своих друзей и становится свидетелем этого ахматовского спектакля.
    — А раньше спектакля не было, вы считаете?
    — В первые встречи это был разговор о литературе, это была как был не прибранная Ахматова. Ну, я тогда не присутствовал при подготовке ситуации. А потом. когда мы достаточно... я не могу сказать, что близко сошлись, но достаточно часто виделись, я уже видел, как она себя вела, ожидая иностранцев, как она внутренне готовилась к этому...
    Что такое театр Ахматовой? Это, как правило, очень тщательная подготовка. Перед тем как принять человека, если это был какой-то иностранный писатель, она очень внимательно просматривала, как в обкоме это делают, все что его касалось. Как бы прокручивала в сознании все, что о нем помнила или знала. И дальше уже вела себя абсолютно вразрез тому, что от нее ожидалось.
    Когда к ней приезжал продюсер французского фильма "Монпарнас, 19"²⁴, она жутко обругала этот фильм. Они по-французски говорили, но я понял не только интонацию, но и что имелось в виду.
    — И что она говорила?
    — Ну, что это чистое вранье, что это конъюнктура, что это...²⁵ Дело в том, что Ахматова была человек очень ревнивый. А тема фильма "Монпарнас, 19" — любовь Модильяни и этой несчастной Жанны. Поэтому ее за больное задело, она уже не могла удержаться и несла эту Жанну. Она ее якобы знала. На самом деле, я думаю, она не могла ее знать. Этот роман был после отъезда Ахматовой, когда уже война была²⁶. Тут какая-то аберрация. Аберрации случались постоянно. Но это было сознательно выстраивание своей модели.
    Понимаете, все, что она говорила, имело характер художественного текста. Ну, например, висит рисунок Модильяни²⁷. Я спрашиваю: "Анна Андреевна, а как Вы сейчас к Модильяни относитесь?" — "Я... — делает вид, что вспоминает. — А-а, да. Помню: был — скульптор из Италии, хороший был поэт. Стихи были хорошие". Все. Это весь комментарий к живописи, к фигуре Модильяни. А за этим комментарием стоит то, что у Модильяни, оказывается, были скульптуры. И он в самом деле писал стихи.
    Или еще: "Да, Египет — это, конечно, было модно. Был у меня друг в Париже. Он художник не очень хороший, но он скульптор такой вот. Он делал меня в обличии египетских принцесс". Выяснилось, что этот друг — Модильяни. И действительно, существуют скульптурные портреты Ахматовой работы Модильяни²⁸.
    Она очень не любила говорить о Гумилеве²⁹. По-моему, никто не вспоминает ее рассказов о нем.
    — Нет, вспоминают многие. Видимо, это зависело от ситуации. Ахматова же с разными людьми говорила о разном.
    — Да-да. Но поскольку она знала, что я литературовед, учусь на русском отделении, она очень осторожно высказывалась по поводу Гумилева. Она говорила, что, конечно, Гумилев был не главной фигурой акмеизма³⁰.
    — А кто был главной фигурой?
    — Мандельштам. Она четко все это выстраивала³¹. Что касается Гумилева — там, видно, была какая-то обида. Она его не ругала. Она все время его сравнивала. "Ну, конечно же, Николаю Степановичу так не написать", — говорила она о нескольких стихах Мандельштама, не помню, о чем шла речь. Вот эта система сравнений постоянно присутствовала. Ахматова сравнивала Гумилева с Блоком, сравнивала с Мандельштамом и подспудно все время сравнивала с собой³².
    Но были люди, о которых она говорила просто резко. Ну, скажем, это были французские слависты, которые занимались ее творчеством.
    Блок все время мучил ее. Популярность Блока не давала ей покоя: "Говорят "пушкинская плеяда". Ведь никто не скажет "блоковская плеяда"? А получается так, что Блок занимает центральное место"³³. "Ну, кто знал Блока тогда? Может быть, стотысячная часть России. Кто его читал? Что это за легенда? Иногда она вдруг проговаривалась: "Это было время, когда я была знаменита как Блок"³⁴.
    Говорили мы и об Анненском, которого я тогда не любил, но была такая ситуация, что мне приходилось им заниматься. А Ахматова как раз подталкивала меня к Анненскому³⁵.
    Она была, конечно, очень пристрастным человеком, невероятно пристрастным. Это проявлялось даже в отношениях к мертвым. К Волошину, например. Ситуация известная: Мандельштам упер у Волошина Данте, причем сделало это с полным чувством собственной правоты, потому что был уверен, что этому вообще не надо. Кому больше надо, чем ему? Ну и упер — и Волошин даже пароход задержал и отнял свою книгу³⁶. Ахматова же была убеждена, что все это клевета, козни. Что Мандельштам украсть не мог. В этом смысле она была такой партийный человек³⁷.
    — Но у нее были личные счеты с Волошиным — из-за его дуэли с Гумилевым.
    — Да. Она на Волошина была обижена и черт-те что говорила³⁸. Потом, когда я ездил в Крым к Марье Степановне, Анна Андреевна такое устное послание ей передала, что я не осмелился его объявить.
    — А что она сказала?
    — Ну, она все сказала, что она думает о Марье Степановне — об этой акушерке. "Передайте этой акушерке..."³⁹
    И все время строилась эта живая иерархия. Причем это касалось не только поэзии прошлого, но и новой, новейшей поэзии.
    Понятно, что советская поэзия для нее не существовала. И надо сказать, что она меня этим заразила. Какое-то время кружок во Дворце пионеров у нас вела Наталья Грудинина. Ахматова узнала об этом: "О, у вас там Наташа Грудинина. Но она же не поэтесса, она же десантница"⁴⁰. Все эти алигеры⁴¹ для нее были как черная трава, мусор. Советских поэтов не существовало — не только поэтесс. Она неплохо отзывалась о Тихонове — как о человеке. В связи с ним вспоминала о гумилевской традиции: "Мы все тогда писали баллады"⁴². И все сразу окрашивалось в иронический цвет. И опять-таки бросало тень на гумилевское имя. Это ведь даже не передать, это все за счет интонаций.
    Я читал воспоминания Лидии Чуковской⁴³. Удивительное свойство у Лидии Корнеевны: она абсолютно не чувствует ахматовской иронии. Она передает все дословно, а Ахматова играла. Можно сказать, что ее речь была памятником литературы постмодерна: вся на цитатах. И если эти цитаты не узнаешь, то буквальный смысл не говорит ничего.
    Ну, например. Я приезжаю на дачу к Ахматовой. "Вы пишете, Анна Андреевна?" Это было ночью, романтическое время. Она говорит: "Нет. Ночью нельзя писать стихи. Я пишу утром, рано. Я встаю и кладу перед собой три апельсина". Это дословный текст. Понимаете, можно передать его как воспоминание о том, как Ахматова писала стихи. На само деле, это не имеет никакого отношения к тому, когда она писала и как. Это ситуативный разговор. Она как бы издевается, она цитирует, она превращает все это в "Поэму без героя", в любимые свои "Три апельсина"⁴⁴. И действительно, лежали апельсины. Она их нашла, не поленилась, да держала. Она общалась так со всеми, понимаете? К каждому человеку поворачивалась каким-то странным боком.
    Общение с Ахматовой — это была такая странная школа. Мне это было, например, очень тяжело, поскольку я все время чувствовал, что — учит. Причем она же не была учителем в традиционном смысле слова — учителем, который говорит тебе: делай так или не делай вот так. Но она все время ставила меня в нелепое, смешное положение. Как бы обнаруживала мою, ну, грубо говоря, внеположность мировой культуре. И оценки ее были категоричны. Как я сейчас понимаю, они не имели ничего общего ни с тем, что она думала, ни с жизнью. Это была словесная игра, в которую ты вовлекался, и играть было необыкновенно интересно. И только задним числом я понимаю, что эта игра имела обучающий характер. Таким образом Ахматова творила миф о себе.
    Ну, вот я приведу пример. Прихожу я к ней в гости на улицу Ленина. Она очень довольная, говорит: "Вы знаете, меня издали в Италии..." Я думаю, что по-итальянски. "Нет, — говорит, — на двух языках". Показывает очень красивую книгу⁴⁵. И дальше идет текст, который я цитирую дословно: "Ну, Вы посмотрите, Вы итальянский знаете". А я теоретически должен учиться на итальянском. Я смотрю: какие-то стихи, даже в рифму переведены. Анна Андреевна говорит: "Да, да, интересно. Как, Вам нравится?" — "Не знаю". — "А я не читала итальянского текста, я читала только русский". — "А почему?" — "Все равно плохо перевели. Зачем расстраиваться, зачем? У меня больное сердце". Ну, на меня это произвело, естественно, огромное, шокирующее впечатление. А дальше пошла речь о ее самочувствии.
    Еще один пример литературного разговора — о поэтах на Западе. "А что Вы думаете, они хорошие стихи, что ли, сами пишут? Благодарите Бога, что Вы живете в России. Вот жили бы во Франции... У Вас здесь книжки не выходят и не известно, выйдут ли. А там Вы можете выпустить книжку тиражом сто экземпляров. Если повезет, если у Вас купят, — еще сто. Вот так у них относятся к поэтам". Это, конечно, мифология — эти сто и сто. В каком-то смысле это возвращение к ситуации одиннадцатого года. То есть для нее Запад в этом отношении не менялся, какие-то литературные коннотации не менялись.
    И вот что еще интересно: видимо, в какой-то момент Ахматову стала раздражать привязанность к Серебряному веку. Такое у меня возникло ощущение. Она все время старалась обозначиться не как писатель Серебряного века, а как писатель вообще. Или как человек мировой культуры. О музыке как-то разговор был. Тогда Стравинский приезжал в Россию. Анна Андреевна сказала: "Ну, нет, я его не люблю. Я не люблю Стравинского, не люблю эту новую музыку⁴⁶, я слушаю Моцарта⁴⁷, Баха⁴⁸". А пластинки у нее: Стравинский, Равель, Дебюсси⁴⁹. Для чего это говорилось? Зачем?
    — А как Вы думаете? Ведь под каждым подобным текстом что-то кроется.
    — Да, конечно. Это почти цитата: Бах, Моцарт — это тот же Мандельштам⁵⁰. У нее была сознательная идея противопоставления Мандельштама и Серебряному веку, и советской поэзии⁵¹. Мандельштам был некой вехой, на фоне которой она сама приобретала какое-то необыкновенное значение⁵².
    И были, конечно, очень больные точки. Нельзя было говорить о Цветаевой. Ахматова иронизировала: "Вот Марина бы порадовалась: у нее столько поклонниц". Вроде бы комплимент, а напрочь убивает. Хотя она ничего не сказала. Все дело в окрашенности⁵³.
    Но она могла и прямо, открыто говорить. Я знаю, что Лена Шварц⁵⁴ к ней ездила — и они из-за Цветаевой чуть не подрались.
    — Как?!
    — Ну, вот так: старая женщина Ахматова и пятнадцатилетний гений Лена Шварц.
    — А как это получилось?
    — я не знаю. Вы спросите у Лены, пускай она сама расскажет эту историю. Лена еще на меня сослалась, и Ахматова мне буквально истерику закатила: какие у меня знакомые невоспитанные.
⁵⁵     Ахматова относилась с большой ревностью к цветаевским изданиям. В 1963 году вышла первая большая книжка избранного Цветаевой, и она очень ревниво ее читала. Мы обсуждали, что-то ей нравилось, что-то раздражало.
    — А что нравилось, Вы не помните?
    "Поэма горы". Поэмы нравились⁵⁶. О стихах она довольно пренебрежительно говорила.
    — А как для Вас кончилась история с Львом Наумовичем Сморгоном⁵⁷?
    — Ахматова меня выгнала.
    Это ведь я познакомил ее со Сморгоном. Лева долго ездил ее рисовать. И вот показал ей литографию, и тут она просто на дыбы встала. "Я понимаю, что у Вас вкуса нет..." (Я, естественно, это съедаю). "Но как же я могла сразу не понять, что он ничего не видит. Какой он художник? Он же меня не понял! Это кусок мяса какой-то!... Я же не торговка с привоза". Я, не подумавши, ляпнул: "Ну что ж, Лева реалист". — "Меня рисовали..." — дальше шел список тех, кто ее рисовал⁵⁸. И Модильяни она вспомнила тут же. — "Это же разные люди были, но они же все видели! У него нет чувства формы"⁵⁹. А вскоре, через месяц-два еще история с Леной Шварц получилась, и это ее доконало, конечно. А я как раз после этого пришел. "У Вас друзья такие странные", — сказала Анна Андреевна. И выгнала меня. До этого нежно относилась, с мамой⁶⁰ моей перезванивалась, звонила сама. А тут перестала. И я не звонил. Я, естественно, обиделся. "Вкуса нет!" У меня тоже свой гонор был. Нет, так и не надо. Не буду ходить. Мне друзья дороже, в конце концов. Через несколько месяцев позвонил, она разговаривала неохотно. Потом мы опять встретились. Она меня окончательно не выгоняла, но устраивала мне дважды такие тихие истерики.
    Я не могу сказать, что я большой поклонник этой Левиной литографии. Она у меня висела, потом я ее подарил кому-то. Но такая реакция Ахматовой меня шокировала. Анна Андреевна почувствовала у Сморгона иронию по отношению к себе. То есть она сама могла иронизировать — это ладно. Но стать объектом иронии...
    Она, видимо, к своему облику иначе относилась. Но Лева же рисовал ее после инфаркта, после больницы. Оплывшее старческое тело — когда я ее видел в первый раз, этого еще не было. Кроме того, она в какой-то момент перестала следить за собой, стала ходить в балахоне — сарафане серого цвета. Он не пачкался, не маркий был. Ей было тяжело самой причесываться: рук не поднять. Причесаться — это же целый ритуал был. Ей было тяжело ходить. Такой Лева ее и увидел. Но, честно говоря, это не лучшая его работа. На мой взгляд.
    — Стекла, сделанные по мотивам литографии, очень красивые.
    — Стекла красивые. А литография немножко блекловатая.
    — Но по-своему изысканная. Просто она действительно ироничная.
    — Ироничная, да. Ахматова очень обидчивая была, конечно. Ну, понятно, что для поэтов эгоцентризм — неотъемлемое качество, без этого, наверное, нельзя писать стихи.
    ...Вот тоже особая тема: Солженицын. Анна Андреевна очень болезненно воспринимала Солженицына. Как-то она обмолвилась: "Приезжал ко мне автор "Ивана Денисовича" ... Учил меня, как писать стихи". Все. Узнать, что же произошло, было невозможно. Что-то он про "Реквием" сказал: недостаточно там обобщения, кажется. Примерно так.
    — Он сказал, что это трагедия одной женщины, а нужно, чтобы была трагедия всего народа⁶¹.
    Да-да-да. А у Ахматовой, я не могу сказать, что это была реакция обиды, нет. Просто взяла в кавычки: "Учил меня писать стихи".
    Когда упоминали человека, который был ей неприятен, она его не ругала, а отвечала каким-то ироническим движением. То есть важны были не только словесные жесты — поэзией была даже сама система движений. Это был тоже необычайно интересный текст.
    Она никогда не говорила про кого-нибудь прямо: "У него плохие стихи". Исключение — Володя Иванов⁶², который писал не в рифму. Вот тут она сказала, что это не стихи, и лучше ему вообще не браться за это дело. Он верлибры писал — это уже была как бы отсеченная зона. Потом она мне долго этого Володю припоминала. На Западе, мол, все пишут верлибры, он хочет, как на Западе. А в применении к России это недостаточный уровень культуры. На Западе это можно, а у нас нельзя, потому что русская культура на других высотах находится.
    Все время были разговоры вокруг молодой российской поэзии. Очень трогательное отношение было у Ахматовой к Бродскому. Он постоянно присутствовал как великий поэт. Он ее совершенно потряс, конечно⁶³. Я спрашивал: "А почему великий?" У меня своя была ревностью, я не любил Бродского.
    Она говорила: "Сейчас есть десять первоклассных поэтов". Боюсь, я уже не вспомню всех. Бродский был тогда назван даже не в числе первых. Красовицкий, Уфлянд, Еремин, Сапгир, Холин... Кого же она еще называла? Горбовский тоже, по-моему. Такие завышенные оценки были: все как бы гении. Бобышев. Ну, Найман, да, о котором она избегала всяких разговоров. Хотя бы все знали, что там какие-то особые отношения. Рейн. Вот Вам десять⁶⁴. Наташу Горбаневскую⁶⁵ она ценила.
    — Все они не были для нее советской поэзией?
    — Нет, абсолютно. Идея была такая, что сейчас новый расцвет поэзии⁶⁶. Ни Евтушенко, ни Вознесенского для нее не существовало: они еще там были, а эти уже здесь⁶⁷. С ними уже можно какой-то разговор вести.
    Я ее спросил об Ахмадулиной. Анна Андреевна очень хорошо о ней отозвалась, но при этом вдруг сказала: "Ну, что ж, она живет в Москве" — это исключение, то ли это некое обвинение: она живет в Москве, поэтому такая: что ж вы от нее хотите⁶⁸. Подобная даже не двусмысленность, а двузначностью любого высказывания, подтвержденная жестом, конечно, меня поражала.
    Она говорила: "Гнедич⁶⁹ нравится Вознесенский... Он американец какой-то. В наше время такие в полосатых пиджаках ходили". Вот я вспоминаю этот полосатый пиджак — для нее это что-то значило. Какой-то был код, который она применяла.
    И при этот она была не настолько далека от жизни, она, конечно, дурака валяла, что не знает советского была, она прекрасно все это знала. Прекрасно знала, что происходит в Литфонде. И даже шла на какие-то компромиссы, когда этого можно было не делать.
    — Например?
    -Ну, я присутствовал при такой сцене: готовился сборник "Бег времени", большой, толстый. Выпускала этот сборник Дикман⁷⁰ — вполне советская редактриса. При этот дама интеллигентная, культурная. И вот зашла речь о стихотворении "Когда в тоске самоубийства / Народ гостей немецких ждал...". Дикман говорит: "Анна Андреевна, это не напечатают". Тут я влез: "Это же старые стихи, семнадцатый год". — "Нет, надо убрать первую строфу. Это очень хорошее стихотворение — "Мне голос был...", это очень важно и его надо оставить. А начало не надо". Ахматова подумала-подумала и говорит: "Ну, ладно"⁷¹. Тут я бестактно: "Что же Вы делаете, Анна Андреевна? Это может, последняя Ваша книжка!" Она как-то так на меня посмотрела... Я имел в виду, что это последняя авторская публикация, по ней уже академические издания будут.
    — Сейчас эти стихи печатают полностью.
    — Я знаю, но по закону...
    — Но обычно делается поправка на цензуру.
    — Да это как бы и не цензура. Это она сама сделала.
    — Ее столько цензурировали и столько не печатали, что у нее был большой опыт в этом отношении.
    — Да, она вообще на это смотрела достаточно просто. И для меня это тоже была школа: не нервничать. Меня это, правда, другому научило: вообще с цензурой не связываться. Если цензуруют, то лучше просто не печатать. Интересно, как она давала выкручивать руки. На моих глазах это происходило. Я бы, вероятно, иначе, к этому относился.
    — У Вас все-таки другой опыт, другое время.
    — Наверно.
    Есть еще одна важная вещь, которую практически в воспоминаниях не отмечают: она очень зависела от Ани Пуниной, как ни странно. От "молодежи", как она говорила. Для нее мнение Ани относительно молодой поэзии или вообще нового искусства, похоже, было решающим. Анна Андреевна к ней была привязана⁷².
    Очень сложные отношения, видимо, были с сыном в то время. Они ее тяжело беспокоили⁷³. И в то же время проявлялось какое-то равнодушие к близким — об этом и Пунины тоже говорят. Это одновременно, понимаете: трагедия, полное участие — и при этом она абсолютно как бы в другом мире.
    Вот я говорил о подготовке к приему гостей... Я ее видел всякую: в затрапезе, в халате — как старую знакомую, это нормально было. Но когда приходил новый человек... "Аня, причеши меня". Эта интонация Екатерины. Действительно, Аня ее причесывала. Шаль Ахматова не надевала, а держала в руках. Входил гость — и первый жест: вот так вот. Оплывшая, страдающая сердцем женщина, которой трудно даже резкое движение сделать... И вдруг какой-то неуловимый жест: фьить — и она, как в коконе, в этой шали. Причем в одной и той же позиции. Это было отработано — и меня потрясло. И представал совершенно другой человек.
    Это была, конечно, школа. Школа поэзии как состояния. Как театра и не театра. Как такого бытия, где нет границы между подмостками и бытовой жизнью. Все время был какой-то внутренний расчет: каждое слово взвешено; продумано, как оно будет сказано, интонировано, обыграно. И тут не так важна была тема — сама речь доставляла наслаждение. Речь превращалась в интеллектуальную игру, напоминающую... до революции были такие книги-флирты. Сборники историй, стихов, диалогов, которые могут пригодиться при флирте. Так вот это был непрерывный флирт с пространством. Причем необыкновенно естественный. Это не было чем-то натужным. По многим воспоминаниям Ахматова предстает человеком, возведенным на котурны. Нет, этого не было, Ахматова — очень разумный человек. А была постоянная игра с историей, с людьми, с ситуациями. Желание нравиться в каждый момент, независимо от обстоятельств. Например, в больнице: как она замечательно кокетничала с врачами! Потрясающе просто. Это уже после инфаркта. Ей нужно было очаровывать, привлекать к себе людей, вовлекать их в свою систему странных отношений.
    И вот главное: результат был такой, что каждый раз, возвращаясь от Ахматовой, я ощущал себя каким-то значительным человеком. Когда ты входишь в эту игру, то получаешь какие-то дополнительные значения к тому, что ты есть, понимаете?
    — Тут противоречие: вы говорили, что она унижала вас, ставила на место, показывала, что вы внеположны культуре, — и в то же время вы чувствовали себя значительным?
    — Да. Но так оно и было. Обучение в этом и заключалось: видимо, в идеальном состоянии ученик не должен чувствовать себя задавленным, наоборот. И вот это ощущение она как раз и развивала: избранность. Но избранность — вещь дорогая, ценная, которую надо как-то отрабатывать, надо заслужить. Ну, это уже домыслы.
    Это были, конечно, странные разговоры. Если перевести их на бумагу и не интонировать так, как она интонировала, то ничего особенного не получится. Но интонация сообщала гениальный стиль произнесения. Какой-то такой дополнительный смысл, который сейчас уже восстановить невозможно. Те люди, которые знали Ахматову, наверно, это ее свойство учитывали. Бродский, например. Я думаю, что поведение Бродского с середины шестидесятых годов во многом задано этим модусом ахматовского мифа. Потому что поначалу он вел себя совершенно иначе. Это был такой экзальтированный романтический поэт, косноязычный, с проблесками гениальности, с прорывами, да? Я часто его видел, мы рядом жили; он покупал лекарства для Ахматовой, все время был у нее в доме. До ссылки, после ссылки. И он перенял, уловил эту манеру — уже не экзальтированного романтического порыва, а сдержанного превосходства.
    — Может быть, это была поза защиты? Самозащиты?
    — В общем, да, это поза самозащиты, это поза выживания. Потому что психологически, психически выжить в ситуации экзальтации, в которой он находился в начале шестидесятых годов, было невозможно.
    — Кроме того, ему пришлось уже к тому времени что-то испытать.
    — Ну да, может быть. Но это какой-то опыт, который Ахматова давала. И мне, надо сказать, это тоже пригодилось: опыт неторопливого выжидания для удара, для слова. Это было интересно. Она никогда не торопилась, говорила всегда медленно. Причем видно было, что она ищет у тебя самую уязвимую точку. И в то же время она не унижала, как мы унижаем друг друга. И если чувствовал себя униженным, это была твоя вина и твое дело.
    Еще мне, конечно, было интересно, что существуют люди, которые с ней общаются на достаточно поверхностном уровне. Соседи по Будке⁷⁴, например. Рядом была дача Гитовича — переводчика⁷⁵.
    — Но с Гитовичем Ахматова дружила.
    — Ну, Дудин⁷⁶ там недалеко жил, у него была большая дача.
    И совсем совки заявлялись. Хренков — тогда главный редактор Лениздата⁷⁷. Почтительно как будто бы держался, но при этом хамовато. Какое-то начальство приходило.
    В Комарове она часто жила в Доме творчества. В таком двойном длинном номере. И очень гордилась, что "только литературное начальство в таких номерах живет". Опять-таки эти кавычки: издевательство и ощущение непроходимой дистанции. Оно ей давало какое-то преимущество.
    Я, конечно, пытался понять, что для нее поэзия сейчас, в старости, на склоне лет. На эти вопросы она всегда отвечала очень уклончиво.
    Как она слушала стихи... Она обычно подавалась вперед, совершенно оседала вся и смотрела не на тебя, а куда-то в пространство, в потолок. Потом выпрямлялась, устраивалась и что-то говорила. Причем никогда не говорила: "Это плохие строчки" или "Это хорошие". Ее оценки не были профессионально-литературными. Она произносила что-то совершенно неожиданное, не всегда даже связанное с текстом. Могла сопоставить твои стихи с какими-то стихами своих друзей начала века, вдруг неожиданно вспомнить о том, что еще пишут стихи: это само по себе такое замечательное занятие, такая прекрасная сфера, что уже не надо никаких оценок. Их не должно быть.
    Но при этом были целые зоны, которые для нее не существовали. Не существовало Евтушенко, ни Роберта Рождественского⁷⁸. Их не надо было ругать — их просто не было. Не было у нее литературных врагов, никакого Жданова. Один раз я завел разговор — она тут же прекратила это просто молчанием.
    Было у нее странное умение красноречиво молчать: ты понимал, как ты глуп в ее глазах. Я, действительно, все время терялся в общении с ней. Я не мог найти тона. Она очень эластично меняла тональность. Потом уже я научился угадывать эти повороты — и стало намного легче. Постоянная игра в дистанцию — вот последнее, о чем я не говорил. Ахматова то приближала тебя, то вдруг ты чувствовал какое-то невероятное расстояние. Такие качели — качели литературы. То есть она как бы провоцировала в человеке литературное начало.
    О чем мы только ни говорили. О Достоевском, о Толстом, о латыни...
    — что она говорила о латыни?
    — А-а, она говорила, какой хороший язык латынь, какой замечательный язык. Как легко было писать стихи на латыни.
    — Почему?
    — сам строй языка имеет внутреннюю логику, способствующую поэтизации всего, что вокруг тебя. Я сейчас не дословно цитирую, а насколько я понимаю и помню.
    — Анна Андреевна читала по латыни⁷⁹?
    — Я не знаю. Она говорила, что это ее любимый язык. Вот это цитата. Что она с большим удовольствием занималась латынью в юности. Что латынь — это язык, на котором возможна была великая поэзия. Поэтому и итальянский она как бы теоретически любила. я не знаю даже, владела ли она итальянским.
    — Владела. Читала фрагменты из "Божественной комедии" наизусть.
    — Она хорошо знала французский — он у нее естественно в голове был. Знала английский, насколько я понял, достаточно хорошо. С немецким хуже было.
    — И с английским было непросто.
    — Ну, она читала стихи по-английски.
    — Да, но Исайя Берлин, слушая этот английский, ни слова не понимал.
    — Да? Этого я не знал.
    — Когда Ахматова читала из "Дон Жуана" Байрона, он отвернулся к окну, чтобы она не видела замешательства на его лице⁸⁰. Дело в том, что она учила английский язык сама, по книгам, а не с голоса. Поэтому она хорошо знала язык Шекспира, но не знала, как все это звучит.
    — Шекспира она читала⁸¹. И еще, я помню, это был Джон Донн, по-моему, или кто-то другой из семнадцатого века, или Александр Поп. Она не читала новых английских поэтов. Она ругала их всез, начиная с Элиота и дальше⁸².
    — Строку из Элиота Ахматова взяла в качестве эпиграфа.
    — Она очень ругала эти его "Квартеты" — за верлибры. Говорила, что поэт он хороший, но пошел по такому пути...⁸³ я не знаю, почему, но у нее с верлибрами были тяжелые отношения: именно не с белым стихом, а со свободным. И вот Элиот, мол, начал это, теперь все пишут так; это какая-то мода, все время возникала эта тема.
    — Ахматова выстраивала мир, а свободный стих его отчасти разрушал.
    — В общем, да.
    Интересно было услышать от Ахматовой о ее поездках в Италию⁸⁴ и Англию⁸⁵.
    Италией она была как бы разочарована, хотя приехала оттуда в совершенном восторге. Рассказывала, как ее на таможне ободрали, всю премию заставили отдать в Фонд мира, что ее не то чтобы обидело... Она о таких вещах обычно без оценок говорила. Потом он вдруг сказала, что очень хорошо понимает Константина Леонтьева, который писал: Флоренция — это торжество банка над Микеланджело⁸⁶. А на самом деле это торжество автомобиля над ним. Итальянцы очень суетливы. Поговорить было не с кем. А труднее всего в Англии: Англия страна, где никогда ничего не меняется⁸⁷. Это она говорила уже после Оксфорда.
    Эти две поездки, наверное, ее и разрушили. Она вернулась каким-то другим человеком. С одной стороны, более значительным: стала вести себя более замкнуто. Открытость, которая была вначале, вообще исчезла. Общение стало ритуальным, ритуализированным, что ли. И, главное, что она сильно постарела. И очень дискомфортно себя чувствовала. Причем не физически. Я даже не знаю. Я пытался спросить. Она много говорила о церемониях, а об общении с людьми — очень неохотно.
    Рассказывала об Исайе Берлине⁸⁸. О встрече с ним в Лондоне. Она ожидала, что встреча будет более теплой. Разговоры были те же, что и когда-то. А тепло, конечно, отсутствует в общении с ним. Общение — это не ее слово. Забыл. У нее какое-то свое слово было.
    Но зато очень подробно про церемонии. Мантия, деревянные ступени, XII века алтарь. Витражи, почти как в Шартре. И все время кавычки: "Почти как в Шартре"⁸⁹.
    Мне трудно рассказывать. Говорю то, что сейчас вспоминается. Все это у меня в хаосе, я никогда не приводил это в порядок, тем более, хронологический. Никогда не рассказывал.
    Последняя встреча у нас тоже была странная. Осенью 1965 года — после этого я ее ни разу не видел. У меня тогда появилась идея издавать самиздатский рукописный журнал. И я предложил ей участвовать. Я не ожидала. что она согласится. И вдруг она согласилась. Сказала: "Есть новые стихи. Я Вам дам"⁹⁰. Прочла эти стихи.
    — А что это было?
    — Частью это были "Исторические элегии".
    — "Северные элегии":
    — "Северные элегии", да. Одна или две⁹¹. А несколько стихотворений я потом никогда не видел. Это были стихи с какой-то средневековой тематикой, средневековой атрибутикой⁹².
    — Не о Данте?
    — Нет, нет, нет. Меня тогда удивило, что она согласилась, даже не раздумывая. Какие-то разговоры у нас были тогда о... Это не диссидентство, а, скорее, демократическое движение — московское. К этому она с большой иронией относилась. Правда, очень хорошо говорила о Наташе Горбаневской. Но с "политиками" назревала трещина. И имя Солженицына уже лучше было не упоминать.
    Она достаточно активная была в это время. Ходила в Союз писателей. На каком-то вечере читала стихи. А-а, у моего преподавателя, Дмитрия Евгеньевича Максимова⁹³. Приходила к нему, мы там встречались, потому что он вел на дому блоковский семинар, а Ахматова жила в соседней парадной⁹⁴.
    Потом она уехала в Москву. Я даже не знаю, почему: у меня какие-то свои дела были. И вдруг известие о смерти⁹⁵. Это был удар. Казалось, что она будет жить вечно и ты будешь жить вечно. Такая детская психология. А это был первый серьезный удар. Вот эта смерть⁹⁶.
    Мы все глупые тогда были. Сейчас бы, наверно, все проходило иначе. Но ей ужасно нравилась эта наивность, насколько я понимаю, она унижалась в моем удивлении, в такой реакции, которая в другом возрасте уже невозможна. Я думаю, что у нее была очень глубокая человеческая связь с подростками. Она вообще любила подростков — девочек, мальчиков. С ними она чувствовала себя необыкновенно свободно. Потом уже, когда я начал взрослеть, отношения немножко изменились, возникла дистанция.
    — А все-таки: у Вас получалось ее любить?
    — Наверное, получалось. Хотя это было нелегко.

---

Примечания

    1. Cм. также мемуарный фрагмент об Ахматовой в изд.: Интервью с Виктором Кривулиным. Маска, которая срослась с лицом // Полухина В. Бродский глазами современников. СПб., 1997. С. 172-174. вверх
    2. Рабинович Елена Георгиевна — филолог-классик, доктор исторических наук, член Союза писателей Санкт-Петербурга. Переводит и комментирует сочинения древнегреческих и латинских авторов (см., например, издания Ф. Филострата и Ф. Петрарки в серии "Литературные памятники"), занимается компаративными исследованиями (см.: Рабинович Е.Г. Риторика повседневности. Филологические очерки. СПб., 2000). С Виктором Кривулиным познакомилась осенью 1960 г. Была знакома с А.А. Ахматовой. "Однажды Анна Андреевна почему-то провожала меня в школу и произвела своей осанкой и манерами неизгладимое впечатление на родителей других первоклассников. Но я этого не помню, знаю по рассказам взрослых. Реально я познакомилась с Анной Андреевной гораздо позже: в 1961 г. И виделась с ней несколько раз. Последний раз — в Комарове 25 августа 1963 г. "Сегодня страшный день, — сказала Ахматова, — день гибели Николая Степановича" (Сообщено Е.Г. Рабинович). вверх
    3. Перельман Фрида Ароновна (1910-1985) — дочь последнего директора и затем владельца изд-ва "Брокгауз-Ефрон" Арона Филипповича Перельмана (1876-1954). Закончила 15-ю трудовую школу (бывшее Тенишевское училище), в 1928 г. поступила в Институт истории искусств, где подружилась с группой молодых преподавателей — Г.А. Гуковским, Л.Я. Гинзбург, Б.Я. Бухштабом. С 1933 г. в течение трех лет была в ссылке в Тюкалинске Омской области и затем в Твери (о деле "молодежной контрреволюционной группы" см. статью Анатолия Разумова в кн.: Эльга Львовна Линецкая. Материалы к биографии. Из литературного наследия. СПб, 1999). Занималась научно-технической информацией.
    Хотя Арон Филиппович Перельман был знаком с Ахматовой с дореволюционного времени, Фрида Ароновна познакомилась с ней в начале 1930-х гг., вероятно, через Л.Я. Гинзбург: "Знакомство было довольно близкое, но после войны и особенно после смерти А.Ф. Перельмана виделись очень редко". (Сообщено Е.Г. Рабинович). вверх
    4. Ждановское постановление — постановление ЦК ВКП(б), довести которое до сведения широкой общественности было поручено члену Политбюро ЦК партии А.А. Жданову. Постановление было направлено против "несоветских" писателей А.А. Ахматовой и М.М. Зощенко и против печатавших их произведения журналов "Звезда" и "Ленинград". См.: О журналах "Звезда" и "Ленинград". Из Постановления ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. // Правда, 1946, 21 августа. А также: Жданов А. Доклад о журналах "Звезда" и "Ленинград" // Правда, 1946, 21 сентября. Следствием постановления было то, что журнал "Ленинград" был закрыт, а в журнале "Звезда" был сменен редактор. Ахматову и Зощенко исключили из Союза писателей. Тиражи двух книг Ахматовой, уже отпечатанные в типографии, пошли под нож. За Ахматовой была организована слежка. Еще до оглашения постановления в комнате Ахматовой установили прослушивающее устройство.
    Из выступлений Жданова: "Тематика Ахматовой насквозь индивидуалистическая. До убожества ограничен диапазон ее поэзии, — поэзии взбесившейся барыньки, мечущейся между будуаром и молельней. <...> Не то монахиня, не то блудница, а вернее блудница и монахиня, у которой блуд смешан с молитвой" (Из сокращенной и обобщенной стенограммы докладов т. Жданова на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде // Requiem, с. 236-237. Там же см. подборку материалов на тему постановления, с. 228-262). Ср. запись Ахматовой: "Очевидно, около Сталина в 1946 году был какой-то умный человек, который посоветовал ему остроумнейший ход: вынуть обвинение в религиозности моих стихов (им были полны ругательные статьи 20-ых и 30-ых годов — Лелевич, Селивановский) и заменить его обвинением в эротизме.
    Несмотря на то, что, как всем известно, я сроду не написала ни одного эротического стихотворения <...> они не могли и не могу быть <...> широко известны. Однако обвинение в религиозности сделало бы их "res sacra" ("священным делом" (лат.) — О.Р.) и для католиков, и для лютеран и т.д. и бороться с ними было бы невозможно. (Меня бы объявили мученицей).
   То ли дело эротизм!" (Записные книжки, с. 230-231. См. там же, с. 203-204, 264-265).
    В конце 1950-х — начале 1960-х гг. Ахматова записала: "Кроме того, уже тринадцать раз во всех учебных заведениях Союза от Мурманска до Термеза и от Владивостока до Калининграда в мае, перед концом учебного года в лекции (или уроке) об акмеизме мое имя предается анафеме. Таким образом молодежь, выслушивая этот урок в 10-м классе (как моя Аня в прошлом году), снова слушает ту же лекцию через год-два в своем вузе (как Боря Ардов третьего дня)" (там же, с. 36).
    Официально ждановское постановление отменено лишь 20 октября 1988 г. (см.: Известия ЦК КПСС. 1989. № 1. С. 45-46). Однако с конца 1950-х гг. то, в каком ракурсе оно преподносилось и упоминалось ли вообще, зависело от гражданской позиции преподавателей и администрации школ и вузов. вверх
    5. 28 января 1936 г. в газете "Правда" вышла редакционная статья "Сумбур вместо музыки", направленная против оперы Д. Шостаковича "Леди Макбет Мценского уезда" (См.: Максименков Л.В. Сумбур вместо музыки. Сталинская культурная революция 1936-1938. М., 1997).
    На музыкальном совещании в Москве в январе 1948 г. Жданов напомнил об опере Шостаковича и сравнил ее с "ошибками" в опере Мурадели (Вступительная речь то. А.А. Жданова // Совещание деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б). М., 1948).
    11 февраля 1948 г. в "Правде" было опубликовано "Постановление ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1948 г. Об опере "Великая дружба" В. Мурадели", в котором, кроме Мурадели, подверглись разносу Шостакович и другие композиторы: "Еще в 1936 году, в связи с появлением оперы Д. Шостаковича "Леди Макбет Мценского уезда", в органе ЦК ВКП(б) "Правда" были подвергнуты острой критике антинародные, формалистические извращения судеб развития советской музыки. <...> Это направление нашло свое наиболее полное выражение в произведениях таких композиторов, как тт. Д. Шостакович, С. Прокофьев, А. Хачатурян, В. Шебалин, Г. Попов, Н. Мясковский и др., в творчестве которых особенно наглядно представлены формалистические извращения, антидемокртические тенденции в музыке, чуждые советскому народу и его художественным вкусам" (указ. изд., с. 1). вверх
    6. В.Б. Кривулин о Е.А. Пазухине — см. также в изд.: Кривулин В. Охота на Мамонта. СПб., 1998. С. 34-37.
    Пазухин Евгений Александрович (р. 1945) — филолог, религиозный деятель, начинал как поэт. Был воспитан бабушкой баптисткой. Окончил филологический факультет Ленинградского государственного университета. В студенческие годы принял крещение в Русской Православной Церкви. Тогда же стал активным участником неофициальной культуры и религиозного движения в СССР. Член редколлегии, редактор и автор ряда ленинградских и московских самиздатских сборников и журналов, первые поэтические публикации — в 1962 г. в "Антологии советской патологии" и сборнике "Лай". (Подборку стихов Пазухина разных лет см. в изд.: Антология у Голубой Лагуны: В 9-ти тт. Хьюстон — Нью-Йорк, 1977-1987. Т. 4Б.) Один из руководителей ленинградского "Религиозно-философского семинара" и других семинаров и обществ христианско-просветительской направленности. Соавтор "письма девяти" и ряда других воззваний к советскому руководству, призывавших к расширению религиозной свободы в СССР. Организатор и участник конференций по культуре ленинградского андеграунда, русской религиозной философии, истории и актуальным проблемам христианской жизни в России. Автор книг и статей по широкому спектру культурологических и религиозных тем. Сотрудник еженедельника "Русская мысль", автор религиозных и культурных программ на радиостанциях "Свобода" и "Немецкая волна". С 1991 г. проживает в Германии. В последние годы вернулся к поэтическому творчеству. (Сведения сообщены Е. Пазухиным, а также почерпнуты из биографической справки о нем, о публикованной в книге: Пазухин Евгений. Жизнь и труды блаженного Хосемария Эскрива — основателя "Opus Dei". Хельсинки, 2000).
    С Ахматовой Пазухин виделся дважды. Об этом см. примеч. 19. вверх
    7. Григорьев Олег Евгеньевич (1943-1922) — поэт. До начала 1990-х гг. в государственных издательствах выходили лишь книги Григорьева для детей, его "взрослые" стихи публиковались только в самиздате. По определению В. Борецова, поэзия Григорьева "может быть названа своеобразными "поэтическими записками со дна социалистического мегаполиса", состоящими из значительного количества внутренне законченных, "минимальных" (преобладают четырех- и двухстрочные) стихотворений. В основу каждого положено какое-либо абсурдное "событие", "происшествие", как правило "алкогольно-эротически" окрашенное. Нередко стихотворение оказывается как бы рифмованнным аналогом анекдота "черного юмора" (Бобрецов В.Ю. Григорьев Олег Евгеньевич // Русские писатели. ХХ век. Библиографический словарь: В 2-х частях. М., 1998. Ч. 1. С. 400). вверх
    8. Васильков Ярослав Владимирович (р. 1943) — индолог. В 1967 г. окончил Восточный факультет Ленинградского государственного университета (кафедра индийской филологии) и с тех пор работает на Ленинградском отделении Института востоковедения Академии наук. Кандидат наук, ведущий научный сотрудник, заведующий сектором Южной Азии. Автор около ста семидесяти работ, в числе которых — подготовленные совместно с С. Л. Невелевой переводы с санскрита древнеиндийского эпоса "Махабхарта": книга третья (М., 1987), книга восьмая (1990), книги десятая-одиннадцатая (М., 1998). Сдан в печать подготовленный Васильковым совместно с Ф.Ф. Перченком и М.Ю. Сорокиной биобиблиографический словарь репрессированных востоковедов "Люди и судьбы". Готовится к печати монография "Образы судьбы в древнеиндийском эпосе". (Сообщено Я.В. Васильковым).
    С Ахматовой Васильков виделся о дин раз. Об этом см. примеч. 19, с. 107-018. вверх
    9. Рейн Евгений Борисович (р. 1935) — поэт, переводчик, сценарист, мемуарист. В 1959 г. закончил ленинградский Технологический институт, работал инженером. С 1962 г. живет литературным трудом. Первое стихотворение Рейна было опубликовано в 1953 г., однако его первый сборник "Имена мостов" вышел только в 1984 г. Поэт зарабатывал на жизнь публикациями научно-популярных очерков в журналах для детей "Костер" и "Искра", издавал детские книги, переводил, писал сценарии для документальных фильмов. В 1970 г. переехал в Москву. После публикации своих стихов в неподцензурном альманахе "Метрополь" (1979) на несколько лет был лишен работы; уже готовый к публикации сборник его стихов был издан только через пять лет. В годы перестройки книги Рейна стали выходить одна за другой. В 1989 г. — "Береговая полоса", в 1990 г. — "Темнота зеркал", и "Непоправимый день", в 1992 г. — "Нежносмо...", в 1993 г. — "Избранное", в 1994 г. — "Предсказание", в 1995 г. — "Сапожок. Книга итальянских стихов", в 1997 г. — "Мне стало скучно без Довлатова: Новые сцены из жизни московской богемы", в 1998 г. — "Балкон" и т.д. В 1998 г. в США вышла книга "Против часовой стрелки", с предисловием И. Бродского.
    Рейн впервые увидел Ахматову еще в детстве, 1947 г., а познакомился с ней в 1961 г. В дневниках Ахматовой в числе записей, где упомянут Е. Рейн, есть такая: "Сегодня слушала поэму Жени Рейна — "Недреманное око" (Записные книжки, с 490. Сентябрь 1964).
    Во время последней встречи Рейна с Ахматовой, в феврале 1966 г., когда Ахматова лежала в больнице с инфарктом, Рейн принес посвященное ей стихотворение "У зимней тьмы печалей полон рот...", написанное в конце 1965 г. "Анна Андреевна прочитала стихи. "Благодарю вас, я положу их в свою папку". <...> Ахматова получила за свою жизнь быть может, сто или больше посвященных ей стихотворений. Часть их она сложила в папку, которую назвала "В ста зеркалах". Теперь эта папка хранится в Публичной библиотеке в Ленинграде. Там есть стихи Гумилева, Блока, Клюева, Мандельштама, Недоброво, Пастернака, Кузмина, Хлебникова, т.е. классиков. Там есть стихи известных поэтов — Асеева, Спасского, Есть стихи моих старых друзей Бродского, Наймана, Бобышева. Но много там стихов, авторы которых мне неизвестны. <...> Судьба рассудила так, что мое стихотворение оказалось самым последним, оно было передано ей дней за 10-15 до кончины" (Рейн Е. Сотое зеркало (Запоздалые воспоминания) // Ахматовские чтения-3, с. 114-115). Стихотворение "У зимней тьмы печалей полон рот..." хранится в Отделе рукописей РНБ, ф. 1073, ед. хр. 600. Опубликовано в указанных воспоминаниях Рейна, с. 114, а также в изд.: Посвящается Ахматовой. В числе позднейших стихов Рейна об Ахматовой — "Альбом Модильяни" (1980-е), "Выставка Модильяни" (1993), опубликованные в изд.: "И в скольких жила зеркалах. (В дальнейшем ссылки на антологии посвященных Ахматовой стихов приводятся только тогда, когда стихи не публиковались многократно. См. также издания: Венок АХматовой. Стихотворения. Одесса, 1989; Лосиевский И. Анна Всея Руси. Жизнеописание Анны Ахматовой. Харьков, 1996, поэтические приложение к книге). Об Ахматовой см. и в интервью Е. Рейна В. Полухиной об И. Бродском: Прозаизированный тип дарования // Полухина В. Бродский глазами современников. СПб., 1997. С, 17-18. вверх
    10. В 1952-1961 гг. Ахматова жила на улице Красной Конницы (Кавалергардская), д. 4, кв. 3. В июне 1961 г. переехала в писательских дом на ул. Ленина, д. 34, кв. 23, где жила до конца жизни. Значительную часть времени при этом Ахматова проводила не в Ленинграде, а в Москве и в Комарове. вверх
    11. Ср. воспоминания Е.Б. Рейна: "...Ахматова спросила меня, не могу ли я — и лучше всего с каким-нибудь приятелем — помочь ей упаковать библиотеку. <...> Это не писательские книжные пуды и энциклопедии. Легкие сборники стихов, десятитомник Пушкина, несколько очень изящных французских и итальянских книжечек в сафьяне и позолоте. (Ахматовские чтенеия-3, с. 104). вверх
    12. Пунин Николай Николаевич (1888-1953) — искусствовед. Окончил Санкт-Петербургский университет. С 1913 г. работал в Русском музее, был одним из организаторов отдела иконописи. Выступал как литературный критик в различных изданиях, в том числе в журнале "Аполлон", в котором сотрудничали Гумилев и Ахматова. Занимался Византией, искусством Возрождения, японской гравюрой и др. С середины 1910-х гг. увлекся авангардом, который стал его главной страстью в искусстве. (См. Пунин Н.Н. О Татлине. М., 1994). После февральской революции Пунин был одним из самых активных деятелей художественной жизни Петрограда. В 1919-1921 гг. — комиссар: заведовал петроградским отделом ИЗО Наркомпроса. (См.: Пунин Н.Н., Полетаев Е.А. Против цивилизации. Пг., 1918). Пунин был кандидатом в члены РКП (б), однако после ареста 3 августа 1921 г., когда он месяц провел в тюрьме, от намерения вступить в партию отказался. Тогда же Пунин навсегда ушел от административной работы в правительственных органах. В 1920-е гг. участвовал в работе Гинхука, Декоративного института, в 1923-1925 гг. заведовал художественной частью фарфорового завода, организовал в Русском музее отделение новейших течений. В 1930-е-1940-е гг. преподавал в Университете и Академии художеств. (См.: Пунин Н.Н. Русское и советское искусство. М., 1976) В 1935 г. около двух недель Пунин провел под арестом. В 1949 г. был арестован вновь. Умер в лагере в поселке Абезь в 1953 г.
    Ахматова и Пунин познакомились в 1914 г. (виделись и раньше). В 1922 г. Ахматова стала приходить к Пунину в его квартиру по адресу Фонтанка, 34, кв. 44, в южном флигеле бывшего дворца графов Шереметевых (Фонтанного Дома). В 1926 гг. поселилась здесь, несмотря на то, что в квартире продолжала жить первая жена Пунина — Анна Евгеньевна Аренс (1892-1943, по специальности — врач). В 1938 г. Пунин и Ахматова расстались. Однако покинуть Фонтанный Дом, ставший для нее духовным центром Петербурга, Ахматова не захотела. Ахматова была привязана к дочери Николая Николаевича и Анны Евгеньевны — Ирине Николаевне Пуниной и к их внучке — Анне Генриховне Каминской, которую считала и своей внучкой. (О жизни Ахматовой и Пуниных в Фонтанном Доме см.: Попова Н.И., Рубинчик О.Е. Анна Ахматова и Фонтанный Дом. Приложение: Пунина И.Н. "Под кровлей Фонтанного Дома...", воспоминания. СПб., 2000). В 1952 г. Ахматова вместе с семьей Пуниных вынуждена была уехать из Фонтанного Дома, т.к. флигель понадобился располагавшемуся в Шереметевском дворце Институт Арктики и Антарктики. В квартире на улице Красной Конницы и на улице Ленина Ахматова также жила с Пуниными.
    И.Н. Пунина и А.Г. Каминская, по специальности искусствоведы, вместе с мужем А.Г. Каминской, архитектором и художником Леонидом Александровичем Зыковым (1940-2001), многие годы посвятили публикации архива Ахматовой и Пунина. В числе подготовленных семьей изданий: Пунина И.Н. Из архива Николая Николаевича Пунина // Лица, Биографический альманах, № 1. М.-СПб., 1992; Переписка Ахматовой с членами семьи Н.Н. Пунина: Из семейной переписки А.А. Ахматовой / Публ., вступ. заметка и примеч. Л.А. Зыкова // Звезда, 1996, № 6; Пунина Н.Н. Мир светел любовьюю: Дневники. Письма. М., 2000. В МА хранятся магнитофонные записи воспоминаний И.Н. Пуниной и А.Г. Каминской об Ахматовой и Пунине.
    Среди обращенных к Пунину стихов Ахматовой — "Небывалая осень построила купол высокий..." (1922), "Не недели, не месяцы — годы..." (Разрыв, 1940), "Колыбельная" (1949, после ареста Пунина), "И сердце то уже не отзовется..." (1953, после его гибели). Н. Пунину и Л. Гумилеву посвящен "Реквием". 14 апреля 1942 г., в Самарканде, после эвакуации из блокадного Ленинграда, Пунин написал Ахматовой письмо, которым она очень дорожила: "...Когда я умирал, то есть знал, что я непременно умру <...> я думал о вас много. <...> Мне кажется, я в первый раз так всеобъемлюще и широко понял вас <...> И мне показалось тогда, что нет другого человека, жизнь которого была бы так цельна и поэтому совершенна, как ваша; от первых детских стихов (перчатка с левой руки) до пророческого бормотанья и вместе с тем гула поэмы ["Поэмы без героя" — О.Р.]. Я тогда думал, что эта жизнь цельна не волей — и это мне казалось особенно ценным — а той органичностью, то есть неизбежностью, которая от вас как будто совсем не зависит..." (Пунин, с. 354-355). вверх
    13. О семье Ардовых см. примеч. 36-38, с. 161-162. вверх
    14. Впечатления В.Б. Кривулина о комнате Ахматовой в квартире на ул. Красной Конницы нуждаются в уточнении. В квартире было пять комнат, Ахматовой и Пуниным принадлежали четыре (о соседях см.: Анаксагорова А.К. В квартире на улице Красной Конницы // Об Анне Ахматовой). Из четырех комнат за Ахматовой официально числились две — комната в 15-16 м. и столовая, большая и хорошо обставленная, которой пользовалась вся семья. По свидетельству И.Н. Пуниной и А.Г. Каминской, тех, кто приходил к Ахматовой в первый раз, а также официальных гостей она обычно принимала в столовой. Хороших знакомых — у себя в комнате. В ее комнате стояло довольно много мебели: кресло, маленькие креслица, ломберный столик, две горки, сундук-креденца, кровать, маленький шкафчик. Ахматовская библиотека состояла, действительно, из очень небольшого числа книг. В 1958 г. в комнате была книжная полка. Остальное время полка с ахматовскими книгами находилась в столовой. В столовой был также большой книжный шкаф с книгами семьи Пуниных. Самые необходимые Ахматовой книги лежали на креденце и в креденце, где хранились рукописи. На стенах в комнате Ахматовой, кроме рисунка А. Модильяни, висел ее портрет работы Л. Бруни (в копии Г. Неменовой), лубок "Птица сирин", картины С. Судейкина. Одно время на горке или на шкафчике стояла литография Н. Альтмана — иллюстрация к стихотворению Ахматовой "Божий ангел зимним утром...".
    В квартире на ул. Красной Конницы, действительно, была маленькая (девятиметровая) комната — спальня Ани, но, по словам И.Н. Пуниной, она не была полупустой и Ахматова в ней гостей не принимала. Единственная ситуация, при которой это могло произойти, — переезд из квартиры на ул. Красной Конницы в квартиру на ул. Ленина в марте-апреле 1961 г., когда шла упаковка вещей.
    Описание комнаты, в которой Ахматова принимала Виктора Кривулина, Ярослава Василькова и Евгений Пазухина, см. также в рассказах Я. Василькова и Е. Пазухина (примеч. 19).
    О А. Модильяни см. примеч. 26-28. вверх
    15. В дневниках Ахматовой есть набросок автобиографии, содержащий запись о Блоке "Вторая "легенда", с которой я прошу моих читателей распроститься навсегда, относится к моему так называемому "роману" с Блоком. Уже одно опубликование архива А.А. Блока должно было прекратить эти слухи. Однако этого не случилось, и в предисловии к только что мной полученной книге моих переводов [на французский язык] г-н Лаффит пишет обо мне: "qui connut et, dit-on aima Blok" ["которая знала и, как говорят, любила Блока" — О.Р.]. Блока я считаю [одним из] не только величайшим европейским поэтом первой четверти двадцатого века, но и человеком-эпохой, т.е. самым характерным представителем своего времени, каким-то чудесным образом впитавшим <его>, горько оплакивала его преждевременную смерть, но знала его крайне мало, в то время, когда мы (вероятно, раз 10) встречались, мне было совсем не до него, и я сначала, когда до меня стала доходить эта, по-видимому, провинциального происхождения сплетня, только смеялась. Однако теперь, когда она грозит перекосить мои стихи и даже биографию, я считаю нужным остановиться на этом вопросе" (Записные книжки, с. 80. Ок. 1959-1960 г.).
    Ахматова и Александр Александрович Блок (1880-1921) познакомились в 1911 г. В 1913 г. Блок создал мадригал "Анне Ахматовой". Ахматова посвятила Блоку ряд стихотворений, среди которых — написанные на его смерть "А Смоленская нынче именинница..." и "Не странно ли, что знали мы его?.." (1921), а в поздние годы — цикл "Три стихотворения" (1944-1960). Блок — прототип персонажа "Поэмы без героя": "Демон всегда был Блоком" (Ахматова Анна. Может быть из дневника // Поэма без героя, с. 182). Блок упоминается и в набросках либретто балета по "Поэме без героя": "Судьба в виде шарманщика предсказывает всем будущее: <...> Блока уводят какие-то 12 человек (Записные книжки, с. 174. 7 декабря 1961. См. так же, с. 191 и др. В 1965 г. для телевизионной передачи Ахматова записала и наговорила на магнитофон короткие "Воспоминания об Александре Блоке" (об истории неучастия Ахматовой в этой передаче см.: Найман, с. 166-167). Планы более развернутых воспоминаний см. в "Записных книжках", с. 222-223, 566, 660-661, 673-674; наброски, отличающиеся от окончательного варианта: там же, с. 669-672, 683, 744-745. Д. Е Максимов писал об отношении Ахматовой к Блоку: "У Блока, — говорила она, — одна треть стихотворений бледных или безвкусных; одна треть — так себе; но зато остальные — гениальны" (запись 1946 г.). <...> "Снежная Маска" настолько привлекала Анну Андреевну, что она <...> совместно с Артуром Лурье [композитором — О.Р.] написала на тему этого цикла балетное либретто <...> "К сожалению, — сказала Анна Андреевна, — рукопись либретто не сохранилась, осталась только обложка" (1959 г.)" (Максимов Д.Е. Ахматова о Блоке // Звезда, 1967, № 12, с. 189-190). Об отношении Ахматовой к личности и творчеству Блока см. также: Эвентов И.С. От Фонтанки до Сицилии // Об Анне Ахматовой, с. 369; Будыко М.И. Рассказы Ахматовой // там же, с. 490-491; многочисленные записи Чуковской и др. Сохранившееся письмо Ахматовой к Блоку см. в изд.: Переписка Блока с А.А. Ахматовой / Предисл. и публик. В.А. Черных // Александр Блок. Новые материалы и исследования. Литературное наследство, т. 92: В пяти книгах. Кн. четвертая. М., 1987). Три письма Блока к Анне Ахматовой, его дневниковые записи о ней см. в изд.: Блок А. Из дневников, записных книжек и писем // Воспоминания. "...Прочтя Вашу поэму ["У самого моря" — О.Р.], — писал Блок Ахматовой 14 марта 1916 г., — я опять почувствовал, что стихи я, все равно, люблю <...> не надо мертвого жениха, не надо кукол, не надо "экзотики", не надо уравнений с десятью неизвестными; надо еще жестче, неприглядней, больнее. — Но все это — пустяки, поэма настоящая, и вы — настоящая" (указ. изд., с. 43).
    О творческих взаимосвязях двух поэтов: Жирмунский В.М, Два направления современной лирики // Жирмунский В.М. Поэтика русской поэзии. СПб., 2001; Жирмунский В.М. Анна Ахматова и Александр Блок // там же; Топоров В.Н. Ахматова и Александр Блок. Berkeley, 1981. вверх
    16. Осип Эмильевич Мандельштам (1891-1938) был одним из ближайших друзей Ахматовой. Они познакомились в 1911 г. Были соратниками по "Цеху поэтов" и зародившемуся в "Цехе" акмеизму. К Ахматовой обращен целый ряд стихотворений Мандельштама (Ахматова перечислила их в своих воспоминаниях о Мандельштаме "Листки из дневника"), среди них — "Вполоборота — о, печаль!" "Ахматова", 1914), "Я не искал в цветущие мгновенья..." ("Кассандре", 1917).
    В "Листках из дневника" Ахматова вспоминала: "В начале двадцатых годов (1922) Мандельштам очень резко нападал на мои стихи в печати ("Русское искусство", №№ 1, 2-3). Этого мы с ним никогда не обсуждали. Но и о своем славословии моих стихов он тоже не говорил, и я прочла его только теперь (рецензия на "Альманах муз" и "Письма о русской поэзии", 1922, Харьков)" (Ахматова 1996, т. 2, с. 169). Действительно, в журнале "Русское искусство" № 1, но не за 1922, а за 1923 г. была напечатана статья Мандельштама "Буря и натиск", где говорилось: "Анненский до сих пор не дошел до русского читателя и известен лишь по вульгаризации его методов Ахматовой <...> В ее стихах отнюдь не психологическая изломанность, а типический параллелизм народной песни с его яркой асимметрией двух смешных тезисов, по схеме: "в огороде бузина, а в Киеве дядя" (цит. по кн: Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987. С, 210). В № 2-3 "Русского искусства" за тот же год Мандельштам опубликовал статью "Vulgata. (Заметки о поэзии)", где писал: "Воистину русские символисты были столпниками стиля: на всех вместе не больше пятисот слов — словарь полинезийца. Но это по крайней мере были аскеты, подвижники. Они стояли на колодах. Ахматова же стоит на паркетине — это уже паркетное столпничество" (там же, с. 283-284). Высокая же оценка творчества Ахматовой дана в статье Мандельштама "О современной поэзии (К выходу "Альманаха муз")", которая не была опубликована при его жизни: "Голос отречения крепнет все более и более в стихах Ахматовой, и в настоящее время ее поэзии близится к тому, чтобы стать одним из символов величия России". (цит. по изд.: Мандельштам О.Э. Собрание сочинений: В 3-х тт. Т. 3. Мюнхен, 1969. С. 30). В "Письме о русской поэзии" Мандельштам утверждал: "Ахматова принесла в русскую лирику всю огромную сложность и богатство русского романа 19-го века. <...> Свою поэтическую форму, острую и своеобразную, она развивала с оглядкой на психологическую прозу" (Советский юг (Ростов-на-Дону), 1922, 21 января; цит. по указ. изд., с. 34).
    9 февраля 1936 г. С.Б. Рудаков писал в письме жене из Воронежа: "С Осипом Мандельштамом обсуждаем ее [Ахматовой — О.Р.] молчание стиховое.
    Он: "Она — плотоядная чайка: где исторические события, там слышится голос Ахматовой, и события — только гребень, верх волны: война, революция. Ровная и глубокая полоса жизни у нее стихов не дает, это сказывается как боязнь самоповторения, как лишнее истощение в течение паузы" (Герштейн, с. 170).
    25 августа 1928 г., в годовщину гибели Н. Гумилева, Мандельштам писал Ахматовой: "Знайте, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми: с Николаем Степановичем и с вами. Беседа с Колей не прерывалась и никогда не прервется (там же, с. 255-256). Ахматова была рядом с Мандельштамом во время его ареста в 1934 г., вместе с женой поэта Н. Мандельштам хлопотала о его освобождении или смягчении его участи, навестила Мандельштама в 1936 г. во время его воронежской ссылки. В 1957 г. Ахматова была включена в комиссию по литературному наследию Мандельштама: "Большая честь для меня", — сказала она Л. Чуковской (Чуковская, т. 2, с. 251. 6 апреля 1957). В 1962 г. Ахматова записала в дневнике: "Он [Мандельштам — О.Р.] писал для своих правнуков. И вот эти правнуки, выросшие в крови, в грязи, в луже, в неправде чистыми, умными и полными сил. Они пришли и сказали: "Вот он — не хотим никого другого" (Записные книжки, с. 244).
    Г. Адамович вспоминал слова, произнесенные Ахматовой еще в начале 1910-х гг.: "Мандельштам, конечно, наш первый поэт..." (Адамович Г. Мои встречи с Анной Ахматовой // Воспоминания, с. 69). "У Мандельштама нет учителя, — писала Ахматова в "Листках из дневника". — <...> Я не знаю в мировой поэзии подобного факта. Мы знаем истоки Пушкина и Блока, но кто укажет, откуда донеслась до нас эта новая божественная гармония, которую называют стихами Осипа Мандельштама!" (Ахматова, 1996, т. 2, с. 172).
    Мандельштаму посвящено стихотворение 1936 г. "Воронеж" (см. также адресованное Мандельштаму в Воронеж письмо Аxматовой от 12 июля 1935 г.: Ахматова 1996, т. 2, с. 211) и стихотворение 1937 г. "Немного географии". Памяти Мандельштама — стихотворение "Я над ними склонюсь, как над чашей..." (1957); памяти Мандельштама, Пастернака и Цветаевой — "Нас четверо" (1961). Образ Мандельштама присутствует в "Поэме без героя". Его имя упоминается в набросках либретто по "Поэме" (Записные книжки, с. 174, 207), в прозе о "Поэме" (там же, с. 191, 209).
    Над "Листками из дневника" Ахматова работала в основном с 1957 по 1963 г., однако завершенного вида они не обрели и существуют в разных редакциях. Наиболее полный текст опубликован в ВЛ, 1989, № 2 (публикация В. Виленкина). См. также: :Requiem", публикация Р. Тименчика при участии К, Поливанова. В дневниках Ахматовой сохранились черновые наброски, содержащие в себе фрагменты, не включенные в основные редакции. См.: Записные книжки, с. 20-21, 296, 302, 556, 636, 724.
    Об Ахматовой и Мандельштаме см. в книгах Н.Я. Мандельштам: "Воспоминания" (М., 1999), "Вторая книга" (М., 1999). А также: Герштейн; Лукницкий, т. 1, с. 36-37, т. 2, с. 208-209; Пунин Н. Из воспоминаний // Поэма без героя, с. 336-337. См. также: Тименчик Р.Д. Художественные принципы предреволюционной поэзии Анны Ахматовой. Канд. дис. Тарту, 1982; Хазан В.И. О. Мандельштам и А. Ахматова: наброски к диалогу. Грозный, 1992. вверх
    17. "На днях перечитывая (не открывала книгу с 1928 г.) "Шум времени", я сделала неожиданное открытие. Кроме всего высокого и первозданного, что сделал ее автор в поэзии, он еще умудрился быть последним бытописателем Петербурга — точным, ярким, беспристрастным, неповторимым. У него эти полузабытые и многократно оболганные улицы возникают во всей свежести 90-х и 900-х годов. <...>
    Эта проза, такая неуслышанная, забытая, только сейчас начинает доходить до читателя" (Листки из дневника // Ахматова 1996, т. 2, с. 165-166). вверх
    18. См. роман Оскара Уайльда "Портрет Дориана Грея". вверх
    19. Ср. воспоминания об этой встрече Я.В. Василькова и Е.А. Пазухина.
    Я.В, Васильков (магнитофонная запись от 7 июня 2001 г., архив МА):
    "Сколько я помню, инициатива исходила — для меня — от Вити Кривулина, они с Женей Пазухиным мне позвонили и сказали, что Ахматова может нас принять. Договорилась об этом мама Лены Рабинович, которая сказала, что есть жесткое условие: приходят трое, читают по стихотворению — и на этом визит заканчивается. Никаких комментариев Анна Андреевна не дает. Если будут комментарии, то после: их передаст нам Ленина мама.
    Поехали мы втроем на улицу Красной Конницы. Дверь нам открыла красивая девочка, которую окликнули из глубины квартиры: "Аня, кто там? " У нас эта Аня сразу же ассоциировалась с Анной Ахматовой. Все трое, конечно, моментально влюбились. Но один Кривулин, который был всегда очень открытым и прямодушным, на другой же день признался нам в этом.
    Вышла Анна Андреевна, которая поразила нас своей львиной царственностью, величавостью, манерами, интонациями. Мы, конечно, не видели никогда ничего подобного. Она пригласила нас в маленькую комнату, где почти ничего не было, кроме нескольких стульев и столика, а на столике — ничего, кроме листа чистой бумаги и стаканчика с отточенными карандашами. В общем, обстановка творческого аскетизма. И что-то Анна Андреевна сказала по этому поводу. Кажется, что Гумилев всегда работал в такой обстановке.
    Нам было предложено прочитать свои стихи. Я, к сожалению, не помню, что читали Витя и Женя. Помню, что читал я, потому что потом очень жалел об этом: надо же, прочитал такое ужасное стихотворение. Отчитав, мы, по-моему, даже без дальнейших разговоров, откланялись. прошло несколько дней — и через Ленину маму и Лену до нас дошел отзыв Ахматовой. О Кривулине, я помню, Анна Андреевна сказала, что у него в глазах есть что-то божественное. И, по-моему, в стихах Кривулина ее что-то заинтересовало. Ну а что касается нас с Женей, то ничто особого энтузиазма у нее не вызвало. Про меня она сказала: Дориан Грей (не "портрет!"). Возможно, это объяснялось вот чем. Я прочитал дурацкое воинственное стихотворение — венгерскую гусарскую песню, с призывами ко всяческому разгулу, буйству, грабежу и мятежу... При этом я был такой ангелоподобный мальчик. Скорее всего, это сочетании херувимской внешности со скрытыми пороками и агрессивными инстинктами, проглядывавшими как будто в стихах, заставило ее назвать меня Дорианом Греем. Кроме того, она сказала о моих стихах (может быть, сразу при прочтении), что "так уже раньше писали". Действительно, стихотворение было бессознательно-эпигонское по отношению к Сельвинскому, Асееву и т.д.
    Вопроса "Влюблялись ли Вы?" в мой адрес не было [об этом говорил В.Б. Кривулин — О.Р.], и быть не могло: Ахматова все же не генерал из анекдота. По контексту после моего чтения Анна Андреевна могла, конечно, сказать что-нибудь вроде: неужели Вы никогда не влюблялись? Вот об этом бы лучше и писали. Но я такого не помню.
    Вот и все, что я могу сказать про этот визит. Я даже не могу точно вспомнить, когда это было. Году в шестидесятом или в шестьдесят первом. Скорее всего, в конце шестидесятого года. Больше никаких встреч с Анной Андреевной у меня не было. Приходить еще — это не входило в оговоренные условия. Я не знаю, поддерживал ли Витя потом какие-то контакты... Поддерживал? Значит, он был из нас избран, потому что нам с Женей такого предложения не было. Ну, это и понятно. Витя Кривулин подходил к поэзии профессионально, это было дело его жизни, он много читал, учился, работал над поэтической техникой. Мы с Женей полагали, что поэтами не становятся, а рождаются, что читать ничего и учиться ничему не надо, а надо только высекать поэзию из души, как огонь из кремня. У Жени к тому же нарастали с годами религиозные, а у меня — научные интересы. Словом, в поэзии мы были дилетанты.
    Стихи, которые я писал в 1960-х гг., остаются фактами моей биографии, а не "литературного процесса". Но это была для меня важная школа. Уже в университете я заинтересовался "Махабхаратой" и в первых же своих работах показал, что эта древнеиндийская книжная эпопея по происхождению — устная поэзия, импровизировавшаяся на формульной основе. Я просто не смог бы этого сделать, если бы не знал к тому времени, как именно приходят в голову поэта и "складываются" стихи. Поэтический опыт очень помогал и при работе над переводом. Кроме того, несколько раз в юности я попадал в состояние, которое можно определить как вдохновение. И это впоследствии помогало по аналогии судить о некоторых сверхобычных состояниях сознания, описаниями которых богаты древнеиндийские тексты".
    Рассказ отредактирован Я.В. Васильковым. Авторское добавление: "Прочитав воспоминания Вити и Жени, припоминаю теперь, что Ахматова, конечно же, завершила встречу с нами чтением своих стихов. Но и сейчас эта картина не встает передо мной зрительно. Есть лишь косвенное подтверждение: когда годы спустя вышла пластинка со стихами Ахматовой в ее чтении, я узнал ее манеру и, помнится, говорил кому-то из близких: "Вот также она и нам читала тогда".
    Пазухин Е.А. (магнитофонная запись от 15 июня 2001 г., архив МА; текст отредактирован О.Рубинчик):
    "Я прочел воспоминания Вити. Думаю, что год он приуменьшил, потому что мне было тогда 16 лет, а в 1960-м г. мне было пятнадцать. Так что, скорее, это был уже 1961 г. Темное время года. Осень или зима, я точно сказать не могу.
    Не все, что Виктор рассказывает, вызывает у меня личные ассоциации. Если говорить о каких-то запечатлевшихся картинах... Действительно, очень большая квартира с высоченными потолками. И длинный проход. Такое часто бывает в старых петербургских домах: длинный-длинный коридор. Нас встретили те люди, которые ее как бы курировали, — Пунины. И было ощущение, что мы проходим какую-то проверку. НУ, мы ее прошли успешно. Потом мелькнула где-то в глубине перспективы красавица Аня. Анна Андреевна относилась к ней как к внучке, потому что узнавала в ней свою молодость. Для нее это было как бы отражение ее самой в ретроспективе, скажем, пятидесяти лет.
    От квартиры осталось ощущение некоторой безбытности, чего-то неустоявшегося. Что касается интерьера, в котором Анна Андреевна нам предстала, я не воспринял его как уж очень тесный. Дело в том, что я помню, как входила Ахматова: она вплывала. Человек, который плывет, должен иметь некое расстояние, чтобы можно было это видеть. В моем представлении, комната была, может быть, метров двадцать. В комнате стоял диван. Кресла, в которых мы сидели. Был стол — Ахматова положила на него рукопись, по которой она нам читала. Книги были. Картины, возможно, тоже. У меня какой-то размытый образ перед глазами.
    Ахматова была женщина, можно сказать, даже тучная. Но ей были свойственны удивительная пластика и обаяние — женское, я бы сказал, а не только человеческое, даже в таком преклонном возрасте.
    Не помню, чтобы она спрашивала меня про стихи из своей книжки. Скорее, она могла спрашивать просто, что из ее стихов мне нравится. Стихотворение про короля я вообще, честно говоря, не помню.
    Зато очень хорошо помню, что речь шла о современной поэзии. Ахматова говорила о некоем поэтическое ренессансе, о Бронзовом веке русской поэзии — имея в виду прежде всего кружок Бродского. "Кружок Бродского" — условно, потому что тогда любители поэзии, пожалуй даже, Бобышева больше ценили. Потом почему-то заговорили о Кушнере. Она, кстати, его тоже очень высоко ставила. Кто-то выразил мнение, что он... немножко то ли однообразен, то ли монотонен... что в нем нету нерва такого... Она призадумалась и заметила, что нужно будет при случае, может быть, ему об этом сказать. То есть приняла это как тему для размышлений.
    Потом она предложила читать стихи. Вот сейчас я расскажу нечто не соответствующее и даже противоречащее тому, о чем говорил сам Виктор.
    Витя держал в руке вот такой толщины пачку стихов и стал читать. Прочел он, по-моему, только одно стихотворение. Оно было посвящено нашей знакомой, ее звали Маша. А заканчивалось словами: "Я готов подарить вам любые на свете буквы, / Только эти четыре оставьте моими". Четыре — составляющие ее имя. Ахматова, прослушав, сказала, что стихотворение, на ее взгляд, интересное. Потом она взяла эти листки, и дальше была такая картина. Она брала листок, говорила: "Банально!, — и откладывала. "Банально", — откладывала. "Банально. Банально. Банально. Банально. Банально. Менее банально". В основном она оценивала эти стихи как банальность. При этом я не могу ничего ни возражать, ни утверждать; оценка творчества может быть субъективной. Но я помню эту ситуацию именно такой. А чтобы Ахматова выражала, как рассказывает Виктор, восторг по поводу того, что мы ей читали (или что она при нас читала из тех текстов, что мы ей принесли), — этого я абсолютно не помню.
    Потом она попросила читать меня. Мне было шестнадцать лет — что же я мог тогда написать? Ну, была у меня какая-то страшная сказка с хорошим концом. Стихотворение "Лыжник". И так далее. Все это, кстати, опубликовано в антологии Кузьминского "У Голубой Лагуны". Я довольно много прочел. Ахматова терпеливо выслушала. Потом она сказала (то, что Виктор говорит об иронии, тут и выявилось): "Мне кажется, что вы читали что-то интересное, правда, я почти ничего не расслышала".
    Из того, что Славик читал, могу назвать "Венгерскую песню": "Эй, мадьяр, кто б ты ни был, — / Иштван или Золтан, / Променяй годы-глыбы / На деньки-золото!" Но я совершенно не помню реакции Анны Андреевны. Возможно, Виктор прав и Васильков был тогда по уровню выше нас. Я это не исключаю. По крайней мере, он был человек гораздо более начитанный. И, может быть, его тексты оказались для восприятия Ахматовой самыми интересными.
    Потом она читала нам свою "Поэму без героя", довольно долго: полчаса или даже минут сорок. Значит, это был большой отрывок из "Поэмы". Что было дальше, не помню...
    А второй раз я был, с Виктором же, у Ахматовой в Комарове. Возможно, в 1962 или в 1963 году. Анна Андреевна была очень печальная. Сидела около костерка, который был разожжен прямо возле дома. Куталась в шаль и говорила, что она очень одинока, что ее все оставили. Это была моя последняя с ней встреча. После этого я ее видел уже только во время похорон.
    Сам я не делал попыток увидеться с Ахматовой. Дело в том, что я по натуре человек не социабельный, для меня Виктор был как бы мотором. Мы в этом смысле были диаметрально разными. Возможно, он меня и звал с собой, а я уклонялся. А может быть, там уже сложилась устойчивая ситуация общения с определенной группой людей.
    Насколько я помню, Славик после первой встречи вообще никогда у Ахматовой не был. Потому что она его уж так оскорбила — до глубины души: она сказала, что он похож на Дориана Грея. Вы же знаете, что Ахматова дала каждому из нас характеристику, это я слышал непосредственно от матери Лены Рабинович. Про Виктора она сказала, что у него в лице нечто и от Христа, и от Иуды. Так что Витя, может быт, и не имел повода обидеться: она увидела в нем что-то такое романтическое, демоническое. А меня она характеризовала так: скромный мальчик в школьной форме. В это много содержания, в общем-то, не сместилось. Поэтому мне, конечно, было обидно, что у них такие ассоциации... Про безумные глаза я не помню. Можно, конечно, себе приписать...
    Как я сейчас замечаю, у Виктора все окрашивается в немножко идиллический тон. Приукрашивает он слегка, что ли. И я слишком уже хорош в его воспоминаниях, описаниях. Я скромнее о себе думаю. Но главное, я помню, что Анна Андреевна не так уж восторженно отзывалась о наших произведениях. вверх
    20. В 1939 г. Л. Чуковская спросила Ахматову, знает ли она итальянский. "Она, величаво и скромно:
    — Я всю жизнь читаю Данта" (Чуковская, т. 1, с. 26. 18 мая 1939).
    Чтобы читать Данте по-итальянски, в 1924 г. Ахматова начала изучать итальянский язык (Лукницкий, т. 2, с. 194). 27 декабря 1924 г. М.М. Шкапская записала в дневнике, что Ахматова беседовала с ней "после бессонной ночи за Дантом в подлиннике" (цит. по изд.: Летопись, ч. 2, с. 74) В воспоминаниях о Мандельштаме Ахматова писала: "Он только что [в 1933 г. — О.Р.] выучил итальянский язык и бредил Дантом, читая наизусть страницами. Мы стали говорить о "Чистилище", и я прочла кусок из ХХХ песни (явление Беатриче) <...>
    Осип заплакал. Я испугалась — "что такое?" — "Нет, ничего, только эти слова и вашим голосом" (Ахматова 1996, т. 2, с. 164-165).
    Из переводов Данте на русский язык Ахматова ценила перевод М, Лозинского, который она называла подвигом его жизни (Ахматова А.А. Михаил Лозинский // Ахматова 1987, т. 2, с. 189).
    Еще в 1924 г. Ахматова создала стихотворение "Муза", где есть строки: "Ей говорю: "Ты ль Данту диктовала / Страницы "Ада"?" — Отвечает: "Я". В 1936 г. Ахматова написала стихотворение "Данте", в 1958 г. — "Эпиграмму" ("Могла ли Биче словно Дант творить..."). "...Она, вольно или невольно, примеряет судьбу поэтов, родных и не родных, Данта и Пушкина, на свою собственную", — отметила Л. Чуковская в 1958 г. (Чуковская, т. 2, с. 324). Современники неоднократно сравнивали Ахматову с Данте (см.: Королева Н.В. "Могла ли Биче словно Дант творить..." // Ахматовские чтения-2. Там же см. и другие статьи об Ахматовой и Данте). Дантовские мотивы звучат в ахматовских стихах. "Не с теми я, кто бросил землю..." (1922), "Зачем вы отравили воду..." (1935), "Так отлетают темные души..." (1940), "В зазеркалье" (1963), в набросках пьесы "Энума Элиш" (она же — "Пролог, или Сон во сне", 1960-е) и др. Об эпиграфе из Данте см. на с. 47, а также примеч. 27 на с. 159.
    10 марта 1963 Ахматова записала:
    "День Данта (приговор).
    Смерть Замятина (1937) и
    Булгакова (1940). Арест Левы (1938).
    Сон во сне: рваная рубаха... и т.д." Записные книжки, с. 308; см. также с. 684).
    19 октября 1965 г. Ахматова выступила в Москве в Большом театре на торжественном заседании, посвященном 700-летию Данте. Это было ее последнее публичное выступление. См. "Слово о Данте" (Ахматова 1996, т. 2).
    Ахматова о Данте также: Записные книжки, с. 594, 678-680; Чуковская, т. 1, с. 194-196 (10 и 17 сентября 1940); Лукницкий, т. 2, с. 195-196, 294; Найман, с. 47-48, 137; и др. вверх
    21. Северянин Игорь (Лотарев Игорь Васильевич) (1887-1941 ) — поэт, создатель нового литературного направления — эгофутуризма; переводчик, мемуарист.
    Ахматова и Северянин познакомились, вероятно, не позднее 1912 г. Из мемуаров Северянина "Салон Сологуба" следует, что он бывал у Сологуба с конца 1912 г. и встречался там с Ахматовой: "...поэты и актеры по предложению Сологуба читали стихи. Большей частью читали сам Сологуб и я, иногда Ахматова, Тэффи..." (Северянин, с. 109). В стихотворении "Перед войной" (1924) Северянин писал: "Я Гумилеву отдавал визит, / Когда он жил с Ахматовою в Царском, / <...> Ахматова устала у стола, / Томима постоянною печалью, / Окутана невидимой вуалью / Ветшающего Царского Села..." (И в скольких жила зеркалах, с. 58). "Северянину я <...> не нравилась <...>, — сказала Ахматова Л. Чуковской в 1940 г. — Он сильно меня бранил. Мои стихи — клевета. Клевета на женщин. Женщины — грезерки, они бутончатые, пышные, гордые, а у меня несчастные какие-то... Не то, не то..." (Чуковская, т. 1, с. 154. 26 июня 1940). Вероятно, при этом Ахматова вспомнила северянинские "Стихи Ахматовой" (1918), в которых он писал: "Когда ж читает на эстраде / Она стихи, я сам не свой: / Как стилен в мертвом Петрограде / Ее высокопарный вой!... <...> И если в Лохвицкой — "отсталость", / "Цыганщина" есть "что-то", то / В Ахматовой ее "усталость" / Есть абсолютное ничто" (указ. изд., с. 57). Однако в 1925 г. Северянин написал стихотворение "Ахматова" ("Послушница обители любви..."), совершенно лишенное негативной окраски: "...Уже осталось крови в ней немного, / Но ей не жаль ее во имя Бога: / Ведь розы крови — розы для креста" (указ. изд., с. 59).
    Рассказывая об одном из совместных выступлений с Блоком и Северяниным, Ахматова писала: "...на каком-то литературном вечере Блок прослушал Игоря Северянина, вернулся в артистическую и сказал: "У него жирный адвокатский голос"" (Ахматова А. А. Воспоминания об Александре Блоке // Ахматова 1996, т. 2, с. 137). В 1963 г., говоря с Н. Готхартом об А. Вознесенском и Е. Евтушенко, Ахматова сравнила их с И. Северяниным: "Игорь Северянин был тоже талантливым эстрадником" (Готхарт Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой // ВЛ, 1997, № 2, с. 236). вверх
    22. Ср. диалог Ахматовой с Е. Рейном и Д. Бобышевым:
    " — Как у вас дела с иностранными языками? — спросила Ахматова.
    — Английский кое-как.
    — Читать нужно по крайней мере на двух-трех, хорошо бы еще по-итальянски.
    — Но как же этого добиться? — удивляемся мы.
    — Просто взять книгу и начать читать, — говорит Ахматова. — Вот уж дело совсем не сложное" (Рейн Е. Сотое зеркало // Ахматовские чтения-3, с. 105). вверх
    23. В 1964 г. Ахматовой была присуждена итальянская литературная премия "Этна-Таормина" "за пятидесятилетие поэтической деятельности и в связи с недавним изданием в Италии сборника стихов". О ее поездке в Италию см.: Пунина И. Н. Анна Ахматова на Сицилии // Воспоминания; Пунина И. Ахматова в Италии // La Pietroburgo di Anna Achmatova / Петербург Анны Ахматовой. Болонья, 1996; Орлова Р. Д., Копелев Л. З. Мы жили в Москве. М., 1990. С. 283- 287; Найман, с. 158- 160; и др. вверх
    24. Французский фильм "Монпарнас 19" был создан в 1957 г. Режиссер Жак Беккер. В роли Модильяни — Жерар Филип. Сценарий Офюльса и Анри Жансона по роману Мишеля Жоржа-Мишеля "Монпарнасцы". Продюсер фильма — Ральф Баум. Возможно, говоря о посетившем Ахматову продюсере фильма "Монпарнас 19", В. Б. Кривулин имел в виду Р. Баума, однако утверждать это составитель комментария не берется.
    Ральф Баум (1908-1987) дебютировал в Берлине в 1927 г. как ассистент режиссеров В. Дитерле, Ф. Ланга и Г. В. Пабста. В 1933 г., с приходом к власти Гитлера, эмигрировал во Францию. С 1933 по 1982 гг. выполнял продюсерские функции, чаще всего он главный продюсер у М. Офюльса, Ж. Беккера, К. Отан-Лара. Снял несколько фильмов как режиссер, однако не сыграл значительной роли в истории кино. вверх
    25. Ср.: "Но и совсем недавно Модильяни стал героем достаточно пошлого французского фильма "Монпарнас, 19". Это очень горько!" (Ахматова А. А. Амедео Модильяни // Ахматова 1987, с 199). вверх
    26. Модильяни Амедео (1884-1920) — французский художник и скульптор итальянского происхождения, с которым Ахматова общалась в Париже в 1910- 1911 гг.
    С художницей Жанной Эбютерн (1898- 1920), ставшей его женой, Модильяни познакомился в 1917 г. После смерти Модильяни Жанна Эбютерн покончила с собой. вверх
    27. В очерке "Амедео Модильяни" (1958-1964) Ахматова писала: "Рисовал он меня не с натуры, а у себя дома, — эти рисунки дарил мне. Их было шестнадцать. Он просил, чтобы я их окантовала и повесила в моей комнате. Они погибли в царскосельском доме в первые годы революции. Уцелел один, в нем, к сожалению, меньше, чем в остальных, предчувствуются его будущие "ню"..." (Ахматова 1996, т. 2, с. 148). Этот уцелевший рисунок был воспроизведен на суперобложке последней прижизненной книги Ахматовой "Бег времени" (М., 1965). В черновике очерка Ахматова указывала: "(Стихи я ему, Моди, не писала. Надпись на неоконченном портрете ("Вечер"), кот<орую> непременно будут приписывать ему, никакого отношения к М<одильяни> не имеет.) Стих: "Мне с тобою пьяным весело" тоже не отн<осится> к Мод<ильяни>" (Записные книжки, с. 439). Однако Модильяни посвящены "бродячие", не вошедшие в основной текст строфы "Поэмы без героя" (Поэма без героя, с. 274). В набросках либретто балета по "Поэме" Ахматова писала: "Себя я не вижу, но я, наверно, где-то спряталась, если я не эта Нефертити работы Модильяни. Вот такой он множество раз изображал меня в египетск<ом> головном уборе в 1911 г. Листы пожрало пламя, а сон вернул мне сейчас один из них" (Записные книжки, с. 208). О Модильяни она говорила с Лукницким: Лукницкий, т.1 , с. 75-76; Лукницкий, т.2, с. 229, 284. См также: Макагоненко Г. П. ...Из третьей эпохи воспоминаний // Об Анне Ахматовой, с. 266-267, и др.
    В 1993 г. в Венеции впервые состоялась выставка работ Модильяни из коллекции Поля Александра. Часть показанных рисунков была атрибутирована как изображающие Анну Ахматову (См. каталог: No?l Alexandre. The Unknown Modigliani: Drawings From the collection of Paul Alexandre. Нью-Йорк, 1993). Вероятно, этих рисунков Ахматова не знала. Автор атрибуции — славистка Августа Докукина-Бобель (Докукина-Бобель А. Анна Ахматова в неизвестных рисунках Модильяни // Russica Romana, 1994, Vol. 1. См. также Каталог). По иным, значительно менее убедительным предположениям, образ Ахматовой отражен и в целом ряде других рисунков Модильяни см.: Лянда Н. Ангел с печальным лицом. Образ Анны Ахматовой в творчестве Модильяни. СПб., 1996. вверх
    28. Ср.: "В это время Модильяни бредил Египтом. Он водил меня в Лувр смотреть египетский отдел, уверял, что все остальное <...> недостойно внимания. Рисовал мою голову в убранстве египетских цариц и танцовщиц и казался совершенно захвачен великим искусством Египта. Очевидно, Египет был его последним увлечением. Уже очень скоро он становится столь самобытным, что ничего не хочется вспоминать, глядя на его холсты" (там же, с. 193- 194).
    В начале 1910-х гг., замечает о Модильяни исследователь, "скульптура явно оттесняет в его творчестве живопись на второй план" (Виленкин В. Я. Амедео Модильяни. М., 1970. С. 63). "В это время он занимался скульптурой...", — писала Ахматова (Ахматова А. А. Амедео Модильяни // Ахматова 1987, с. 193), но не упоминала о том, делал ли он ее скульптурные портреты. Нет скульптуры Модильяни и в списках иконографии Ахматовой, которые не раз составляла она сама, хотя рисунок Модильяни неизменно упоминается (см., напр.: Записные книжки, с. 602-603, 729).
    А. Г. Найман предполагает, что такой портрет был. Из устной беседы А. Г. Наймана с комментатором выяснилось, что именно предположением объясняется следующий фрагмент в его книге об Ахматовой: "Не был включен в мемуары о Модильяни <...> отрывок: "Он писал очень хорошие длинные письма: Je tiens votre tète entre mes mains et je vous couvre d'amour. <...>". (Я беру вашу голову в свои руки и окутываю вас любовью.) "Голова" тут — и скульптуры, вылепленной Модильяни, и живая ахматовская, вспоминаемая им" (Найман, с. 156). По предположению искусствоведа Ю. А. Молока, ахматовские черты можно увидеть в стилизованных скульптурных "головах" работы Модильяни. (неопубликованная монография Молока о Модильяни и Ахматовой. См.: Modigliani e l'Achmatova. L'artiste e il modello // I Russi e l'Italia / A cura di Vittorio Strada. Милан, 1995). вверх
    29. Николай Гумилев (1886-1921) познакомился с Анной Г?ренко, будущей Анной Ахматовой, в 1903 г. В 1910-1918 гг. был ее мужем. В числе многих обращенных к Ахматовой стихов Гумилева — "Русалка" (1904), "Беатриче" (1906), "Из логова змиева" (1911), "Она" (1912), "Тот, другой" (1910-е), "Пятистопные ямбы" (1912-1915). Гумилев писал об Ахматовой и как литературный критик: см. рецензию на ее сборник "Четки" (1914) (Гумилев). Образ Гумилева присутствует в стихотворении "В ремешках пенал и книги были..." (с посвящением: Н. Гумилеву; 1913), "Утешение" (с эпиграфом из Гумилева; 1914), "И в Киевском храме Премудрости Бога..." (1915), "Не бывать тебе в живых..." (1921), "Страх, во тьме перебирая вещи..." (1921), "Заклинание" (1936) и др.; в поэме Ахматовой "У самого моря" (1914). С Гумилевым связана линия отсутствующего героя в "Поэме без героя". Письма Гумилева к Ахматовой см. в изд.: Гумилев Н. С. Сочинения: В 3-х тт. Т. 3. М., 1991. Письма Ахматовой к Гумилеву: Ахматова 1996, т. 2. Наброски воспоминаний Ахматовой о Гумилеве: Ахматова А. А. "Самый непрочитанный поэт". Заметки о Николае Гумилеве // Хейт. А также: Записные книжки (см. Указатель произведений и замыслов А. Ахматовой).
    После расстрела Н. Гумилева в 1921 г. (об этом см. прим. № ... на с. ...??) Ахматова занималась изучением его творчества; собирая вместе с П. Лукницким материалы о жизни и творчестве Гумилева, стала первым его биографом (см. архив П. Лукницкого в ИРЛИ, а также: Лукницкая В. Николай Гумилев. Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1990). В 1960-е гг. Ахматова пыталась способствовать реабилитации Гумилева и возвращению его имени в литературу, однако при ее жизни это не произошло (о причинах см.: Эткинд Е. Г. Записки незаговорщика // Эткинд Е. Г. Записки незаговорщика. Барселонская проза. СПб., 2001. С. 164- 167.
    В 1962 г. Ахматова писала: "Гумилев — поэт еще не прочитанный. Визионер и пророк. Он предсказал свою смерть с подробностями вплоть до осенней травы. Это он сказал: "На тяжелых и гулких машинах" и еще страшнее ("Орел — ...), "Для старцев все запретные труды" и, наконец, главное: "Земля, к чему шутить со мною..."" (Записные книжки, с. 251. Об этом см. также: Герштейн Э. Г. В Замоскворечье // Воспоминания, с. 553). вверх
    30. В конце 1911 г. Н. Гумилев и С. Городецкий основали поэтическое сообщество Цех поэтов, ставший для его участников важной школой. В "Листках из дневника" Ахматова вспоминала его состав: "Гумилев, Городецкий — синдики; Дмитрий Кузьмин-Караваев — стряпчий; Анна Ахматова — секретарь; Осип Мандельштам, Вл. Нарбут, М. Зенкевич, Н. Бруни, Георгий Иванов, Адамович, Вас. Вас. Гиппиус, М. Моравская, Ел. Кузьмина-Караваева, Чернявский, М. Лозинский. Первое собрание было у Городецких на Фонтанке: был Блок, французы..." (Ахматова 1996, с. 159). Более полный список участников: Записные книжки, с. 447. "Акмеизм вырос в Цехе и был объявлен на одном из осенних заседаний Цеха", — писала Ахматова (Записные книжки, с. 226; в том же изд. см. другие заметки Ахматовой об акмеизме). "Я отчетливо помню то собрание Цеха (осень 1911, у нас, в Царском), когда было решено отмежеваться от символистов, с верхней полки достали греческий словарь (не Шульц ли!) и там отыскали — цветение, вершину [греч. слово "акмэ" — О. Р.] . Меня, всегда отличавшуюся хорошей памятью, просили запомнить этот день" (там же, с. 612). 18 февраля 1912 г. в редакции журнала "Аполлон" состоялось заседание "Общества ревнителей художественного слова", на котором выступили Вяч. Иванов и А. Белый с докладами о символизме. После этого речь произнес Н. Гумилев, сформулировав свое обособление от символизма. К концу 1912 г. из состава Цеха выделилась группа поэтов, назвавших себя акмеистами. Ахматова рассказывала в 1963 г. М. Латманизову: "Николай Степанович предложил тогда многим символистам, связанным с нами дружбой и творчеством, в частности Лозинскому и Гиппиусу, войти в это объединение. Лозинский отказался, заявив: "Я был символистом и умру символистом". Гиппиус тоже отказался, так что нас, акмеистов, оказалось шесть человек (Гумилев, Ахматова, Городецкий, Нарбут, Мандельштам и Зенкевич)" (Латманизов М. В. Беседы с А. А. Ахматовой // Об Анне Ахматовой, с. 517). 19 декабря 1912 г. Гумилев выступил в прениях по докладу Городецкого "Символизм и акмеизм" в кабаре "Бродячая собака". Вскоре в "Аполлоне" (1913, № 1) были опубликованы манифесты нового литературного направления: статья Гумилева "Наследие символизма и акмеизм" (в оглавлении журнала названная "Заветы символизма и акмеизм") и статья Городецкого "Некоторые течения в современной русской поэзии". Они вызвали целый ряд критических отзывов. Значительно позднее, когда акмеизм как попытка объединения группы поэтов в единое направление уже не существовал, свою статью "Утро акмеизма" опубликовал О. Мандельштам (журнал "Сирена", Воронеж, 1919, № 4 /5, 30 января). (Манифесты акмеистов см. в изд.: Литературные манифесты от символизма до наших дней. М., 2000.) "Вероятно, мы не ошибемся, — считает современный исследователь, — если предположим, что кончина акмеизма как "официального" литературного течения пришлась на роковой для русской истории 1914 год — год начала Первой мировой войны и "настоящего" ХХ века" (Лекманов О. А. Книга об акмеизме и другие работы. Томск, 2000. С. 129). "Потом возникали цехи, — вспоминала Ахматова, — куда-то меня приглашали, куда-то нет, но все они никакого значения для истории акмеизма не имели" (Ахматова А. Автобиографическая проза // ЛО, 1989, № 5, с. 7). Основы изучения акмеизма были заложены в статье В. Жирмунского "Преодолевшие символизм", впервые опубликованной в 12-м номере "Русской мысли" за 1916 г. "...Вместо сложной, хаотической, уединенной личности — разнообразие внешнего мира, вместо эмоционального, музыкального лиризма — четкость и графичность в сочетании слов, а, главное, взамен мистического прозрения в тайну жизни — простой и точный психологический эмпиризм..." — писал он о программе акмеистов (цит. по изд.: Жирмунский В. М. Поэтика русской поэзии. СПб., 2001. С. 372. Об акмеизме см. также: Жирмунский В. М. Творчество Анны Ахматовой. Л., 1973. С. 27- 38).
    Ахматова высоко ценила результаты недолгого поэтического союза. "Гумилев вел очень тяжелую борьбу за новые пути в поэзии, — говорила она М. Латманизову. <...> и все-таки мы добились признания. Это заслуга Гумилева" (Об Анне Ахматовой, с. 513). "Верность Ахматовой акмеистским вкусам, казалось, со временем увеличивалась. Она о своей поздней поэзии говорила: у меня акмеистское слово...", — пишет Вяч. Вс. Иванов (Воспоминания, с. 496). "Конечно, творчество мое и Мандельштама оказало влияние на Гумилева, когда он формулировал основные положения акмеизма. Разве мои "Четки" имеют что-нибудь общее с символизмом? Где тут символизм? Точно так же и творчество Осипа Мандельштама ничего общего с символизмом не имело к тому времени" (Об Анне Ахматовой, с. 517).
    Однако сохранилось свидетельство Лукницкого, ставящее под сомнение акмеистическую "правоверность" Ахматовой. 18 июня 1925 г. он записал: "Большой разговор — о Цехе, об акмеизме, о том, что такое акмеизм... Недоброво: акмеизм — это личные черты творчества Николая Степановича... Чем отличаются стихи акмеистов от стихов, скажем, начала ХIХ века? Какой же это акмеизм? Реакция на символизм, просто потому, что символизм под руку попался.
    Николай Степанович — если вчитаться — символист.
    Мандельштам? — его поэзия — темная, не понятная для публики, византийская... при чем же здесь акмеизм?
    А. А. Ахматова — те черты, которые дают ей Эйхенбаум и другие — эмоциональность, экономия слов, насыщенность, интонация — разве все это было теорией Николая Степановича? Это есть у каждого поэта ХIХ века, и при чем же здесь акмеизм?
    С. Городецкий? <...> У него своей индивидуальности нет. В 13-14 гг. уже нам было странно — что синдик Цеха — Городецкий" (Лукницкий, т. 1, с. 204-205).
    С этими размышлениями Ахматовой перекликается вывод О. Ронена: акмеизм "более, чем какое-нибудь другое литературное направление ХХ века, сопротивляется точному его определению" (Ронен О. Осип Мандельштам // ЛО, М., 1991, с. 11). А Р. Д. Тименчик в своих "Заметках об акмеизме" (I) пишет: "В предлагаемых вниманию читателя заметках не содержится дефиниция их заглавного предмета" (Russian Literature. Amsterdam, 1974, № 7/8. С 23. Цит. по: Лекманов О. Концепция "серебряного века" и акмеизма в записных книжках А. Ахматовой // НЛО, № 46 (2000). С. 217). И далее сообщает "о принципиальных трудностях или даже невозможности составления подобной дефиниции" (там же; см. также "Заметки об акмеизме" (II и III): Russian Literature. 1977, № 5; 1981, № 9).
    Однако сомнения, высказанные Ахматовой Лукницкому, не обесценивали в ее глазах роли акмеизма: "Мало вышло? Уже Гумилева и Мандельштама — достаточно" (Лукницкий, там же, с. 205.). В 1965 г. Ахматова записала в дневнике: "А еще что такое акмеизм? — Чувство ответственности, кот<орого> у символистов вовсе не было" (Записные книжки, с. 650). вверх
    31. Ср.: "...на <...> собраниях Цеха поэтов, где Мандельштам очень скоро стал первой скрипкой" (Ахматова 1996, с. 155).
    Однако Н. Ольшевская вспоминала такой разговор с Ахматовой: "Я ее спросила: "Кого вы больше всех цените из поэтов вашего окружения в пору акмеизма?" — "Гумилева". Я удивилась: "А не Мандельштама?" "Ну, это, видно, мое личное особенное дело — любить Гумилева," — сказала с усмешкой" (Беседы с Н. А. Ольшевской-Ардовой // Воспоминания, с. 264). вверх
    32. Ср. запись П. Лукницкого 1925 г.: "... АА спросила меня, на какое место я поставил бы Гумилева в историко-литературном плане? Между какими величинами? Я ответил, подумав: "Баратынский значительнее его...". АА наклонила голову и ответила утвердительно. Я продолжал: "Языков?.. Меньше...". — "А Дельвиг?" — спросила АА. Я не смог ответить на этот вопрос, и АА заговорила о применительном к Дельвигу масштабе биографии... <...> Я спросил: "На какое же место вы ставите Блока?" АА подумала и медленно проговорила о том, что — что-нибудь так — "за Тютчевым"...     "А Николай Степанович — около Дельвига..."" (Лукницкий, т. 1, с. 299-230).
    Однако в 1963 г. Ахматова сказала М. Латманизову о Гумилеве: "Это очень большой поэт" (Об Анне Ахматовой, с. 512).
    Возражая на клеветнические, как считала Ахматова, воспоминания о Гумилеве и о себе Г. Иванова, И. Одоевцевой, В. Неведомской, опровергая картину Серебряного века, созданную за рубежом Г. Струве, Л. Страховским и др., Ахматова писала в дневнике: "Почему этим, якобы грамотеям, не приходит в голову отметить тот довольно, по-моему, примеч<ательный> факт, что на моих стихах нет никакого влияния Г<умиле>ва, несмотря на то, что мы были так связаны <...> Что Н<иколай> С<тепанович> не любил мои ранние стихи — это правда. Да и за что их можно было любить! — Но когда 25 марта 1911 г. он вернулся из Адис-Абебы и я прочла ему то, что впоследствии стало называться "Вечер", он сразу сказал: "Ты — поэт, надо делать книгу". И если бы он хоть чуть-чуть в этом сомневался, неужели бы он пустил меня в акмеизм" (Записные книжки, с. 251).
    Н. Роскина вспоминала: ""Вся Россия подражала Гумилеву, — сказала она мне. — А я — нет". Рассказывала о своей размолвке с Гумилевым: "Раз мы ссорились — как все люди ссорятся, и я сказала: "А все равно я лучше тебя стихи пишу"". И к памяти Гумилева она относилась с ревностью, и чисто женской, и поэтической, и всяческой. Ужасно сердилась, когда что-то читала о нем — все ей не нравилось, даже похвалы!" (Воспоминания, с. 529). вверх
    33. В "Записных книжках" Ахматова сравнивала Анненского, который "нес в себе столько нового, что все новаторы оказывались ему сродни" и Блока, "у которого <...> не было продолжателя и от которого ничто не пошло, но это надо сравнивать с судьбой Пушкина" (с. 282). вверх
    34. Имя Ахматовой стало известно в Петербурге и Москве после первого же сборника ее стихов "Вечер" (1912). Всероссийская слава пришла к ней после выхода в 1914 г. второй книги ее стихов "Четки". "Гумилев, когда мы обсуждали тираж, задумчиво сказал: "А может быть, ее придется продавать в каждой мелочной лавке" (Записные книжки, с. 518). До того как в середине 1920-х гг. стихи Ахматовой были запрещены к публикации, "Четки выдержали" девять переизданий, вышли и были переизданы также книги Ахматовой "Белая стая" (1917), "Подорожник" (1921), "Anno Domini" (1921, переиздан в 1923). Снова стихи Ахматовой стали публиковать лишь в 1939 г., после почти пятнадцатилетнего перерыва. Ее имя обрело широчайшую известность благодаря военной лирике. А после ждановского постановления 1946 г. читатели не знали даже, жива ли Ахматова. Ее стихи стали проникать в печать с 1956 г.; в 1958 г. вышел маленький сборник "Стихотворения". На 1960-е гг. пришелся третий всплеск ахматовской славы. Однако в советскую печать попадало далеко не все, что было ею написано: не были опубликованы "Реквием", большая часть "Поэмы без героя" и многое другое. "То, что я могу печатать, не удовлетворяет читателя. Мое имя не будет среди имен, которые сейчас молодежь (стихами всегда ведает молодежь) подымет на щит", — писала Ахматова в 1960 г. в письме, целиком посвященном неблагополучной ситуации с ее творчеством (Найман, с. 37- 40). "У каждого поэта своя трагедия. Иначе он не поэт. Меня не знают", — сказала она В. Виленкину (Виленкин. В сто первом зеркале. М., 1990. С. 85).
    "Да, она ловила знаки признания и почета, — писал об Ахматовой Д. Е. Максимов. — Как хотела она, чтобы о ее поэзии писали статьи и исследования! И, однако, можно быть уверенным, что все это было не столько проявлением славолюбия в прямом смысле, которое питается из своих собственных корней, независимо от обстоятельств, но имело и другие источники — понятное желание занять в литературе подобающее ей положение.
    Несколько иной характер носило ее слегка ревнивое, в чем-то похожее на соперничество отношение к тем наиболее выдающимся современным ей русским поэтам, с которыми ее обычно сопоставляли. Она отдавала им должное, вполне признавала их талант, их яркое своеобразие и значение, но вместе с тем в ее устных отзывах о них как о поэтах и людях иногда ощущалась какая-то привнесенная сдержанность и временами — перевес обычно справедливых, но порою слишком заостренных критических замечаний.
    <...> Отношение ее к Блоку было сложным. <...> Это заставило меня, кстати сказать, поверить одной из самых близких приятельниц Ахматовой, которая призналась мне, что уловила в ней оттенок недовольства тем, что я занимаюсь не ее поэзией, а творчеством Блока" (Максимов Д. Е. Об Анне Ахматовой, какой помню // Воспоминания, с. 120-121). вверх
    35. Анненский Иннокентий Федорович (1855-1909) — поэт, драматург, переводчик Иннокентий Федорович Анненский (1855- 1909) был директором Царскосельской Николаевской мужской гимназии, в которой учился Гумилев, и попечителем Царскосельской Мариинской женской гимназии, в которой училась Анна Горенко. В дни пушкинских торжеств в мае 1899 г., во время открытия памятника Пушкину в Царском Селе Анненский выступил с речью. "Я помню, как он это говорил", — сказала Ахматова М. Ардову. (Ардов М. Легендарная Ордынка // Ардов М., Ардов Б., Баталов А. Легендарная Ордынка. Сборник воспоминаний. СПб., 1995. С. 42). М. Будыко записал со слов Ахматовой в 1963- 1964 гг.: "И. Анненский. А. А. мало его знала — он был директор гимназии (мужской), а она — гимназистка. Но ей очень дороги его слова (когда его родственник женился на старшей сестре А. А. [в 1904 г. — О. Р.], он заметил: "Я бы выбрал младшую"). А. А. понимает малое значение этих слов ("просто я ему больше понравилась"), но очень ими дорожит (Об Анне Ахматовой, с. 497). В 1910 г., уже после смерти Анненского, вышла его поэтическая книга "Кипарисовый ларец", оказавшая большое влияние на творчество Ахматовой. "...Я прочла (в брюлловском зале Русского музея) корректуру "Кипарисового ларца" [данную ей Гумилевым — О. Р.] <...> и что-то поняла в поэзии" (Записные книжки, с. 82). В 1911 г. Ахматова написала стихотворение "Подражание Анненскому", в 1945 г. — посвященное памяти Анненского стихотворение "Учитель". Эпиграфы из Анненского присутствуют в ее стихах и в "Поэме без героя". 29 июля 1925 г., как следует из записи самой Ахматовой, она показывала Н. Пунину "статью об Анненском" (Пунин, с. 249). 10 декабря 1925 г. Ахматова говорила Лукницкому, что собирается написать "две-три статьи (об Анненском одну, другую о Бодлере, третью — о всех остальных поэтах, влиявших на Гумилева)" (Лукницкий, т. 1, с. 303). В дневнике Ахматовой есть запись: "В связи с тем, что я писала статью "Последняя трагедия Анненского", мне было необходимо поговорить об Ин<нокентии> Ф<едоровиче> с двумя людьми: с Пастернаком и с Мандельштамом" (Записные книжки, с. 282. Январь 1963). Вероятно, замыслы Ахматовой в связи с Анненским были реализованы лишь отчасти. Ее статьи о нем не сохранились. Однако дневники Ахматовой содержат ряд заметок об одном из любимых ее поэтов: "...если бы он [Анненский — О. Р.] так рано не умер, мог бы видеть свои ливни, хлещущие на страницах книг Б. Пастернака, свое полузаумное "Деду Лиду ладили..." у Хлебникова, своего раешника (шарики) у Маяковского и т. д.
    Я не хочу сказать этим, что все подражали ему. Но он шел одновременно по стольким дорогам!" (там же).
    "В последнее время как-то особенно сильно зазвучала поэзия Иннокентия Анненского. Я нахожу это вполне естественным. <...> Убеждена, что Анненский должен занять в нашей поэзии такое же почетное место, как Баратынский, Тютчев, Фет. <...> Я веду свое "начало" от стихов Анненского. Его творчество, на мой взгляд, отмечено трагизмом, искренностью и художественной цельностью..." (Ахматова А. А. <Иннокентий Анненский> // Хейт, с. 305- 306).
    О мотивах поэзии Анненского в творчестве Ахматовой см.: Аникин А. Е. Ахматова и Анненский. Заметки к теме. Вып. I- VII. Новосибирск, 1988-1990. вверх
    36. Волошин Максимилиан Александрович (1877-1932) — поэт, художник, литературный и художественный критик.
    Ср. воспоминания очевидца этого крымского происшествия 1920 г.: "Мандельштам как-то взял у Волошина экземпляр "Божественной комедии" Данте — издание итальянского подлинника с параллельным переводом на французский язык — и, увы, затерял его. <...> Раздобыв ничтожную толику денег, Мандельштам собрался уехать из Феодосии морем.
    Волошин написал своему другу, начальнику Феодосийского порта, записку — просил в ней потребовать у Мандельштама "Божественную комедию". Добродушный начальник порта показал эту записку Мандельштаму.
    Куда девался волошинский Данте, измученный Мандельштам понятия не имел. Но требование Волошина взорвало его.
    Он написал оскорбительное, ругательное письмо Волошину. [Мандельштам писал: "...Из всего вашего гнусного маниакального бреда верно только то, что благодаря мне вы лишились Данта: я имел несчастие потерять три года назад одну вашу книгу. Но еще большее несчастье вообще быть с вами знакомым". — О. Р.] Сначала он показал письмо мне, даже писал его в моем присутствии в кафе "Фонтанчик". Я тщетно умолял Мандельштама не отправлять письмо. <...> Мандельштаму не удалось тогда уехать из Феодосии. По пути в порт он был неожиданно арестован белогвардейцами и брошен в тюрьму" (Миндлин Э. Из книги "Необыкновенные собеседники" // Волошин М. А. Стихотворения. Статьи. Воспоминания современников. М., 1991. С. 387. В том же изд. примеч., с. 465). Далее Миндлин рассказал, как Волошин, преодолев обиду, по просьбе Эренбурга поехал из Коктебеля в Феодосию и своим авторитетом способствовал освобождению Мандельштама (там же, с. 388- 391). "...Когда врангелевцы арестовали Осипа Эмильевича Мандельштама, Волошин тотчас отправился в Феодосию" (Люди, годы, жизнь, т. 1, с. 308). вверх
    37. Ср. воспоминания Э. Герштейн: "Следуя пожеланию Анны Андреевны, я начала приводить в порядок свои единичные записи о Мандельштамах. Первые же наметки связного текста я показала ей. Не дочитав до конца и второй страницы, Анна Андреевна вскричала: "Нет, нет! Об этом нельзя писать!" Запрет относился к беглому упоминанию о распре Мандельштама с А. Г. Горнфельдом. <...> "Почему же о нем нельзя даже упомянуть?" — "Потому что... потому что... (она задохнулась от волнения...) потому что Осип был неправ!"" (Герштейн, с. 416). вверх
    38. О публичной пощечине Волошина Гумилеву и последующей их дуэли из-за поэтессы Е. И. Дмитриевой (Черубины де Габриак) в 1909 г. см.: История Черубины. (Рассказ М. Волошина в записи Т. Шанько) // Воспоминания о Максимилиане Волошине. М., 1990; Ланда М. Миф и судьба // Черубина де Габриак. Исповедь. М., 2001. М. Цветаева в очерке памяти Волошина назвала эту дуэль "чистой дуэлью защиты" (Цветаева М. И. Живое о живом (Волошин) // Цветаева М. И. Проза. Кишинев, 1986. С. 227). Ахматова считала иначе. В 1926 г. она обсуждала тему дуэли с Лукницким (Лукницкий, т. 2, с. 150- 153). "АА не находит оправданий Волошину. Сказала мне, что совершенно не понимает, что думал Волошин, когда — опороченный всем своим отношением к Гумилеву — в свой приезд сюда (в 24-м году) два раза приходил к ней с визитом <...> И, казалось бы, скомпрометировав себя так (до того, что ему пришлось навсегда уехать из Петербурга <...>), Волошин по отношению к Гумилеву, а после смерти Гумилева — к его памяти, должен был держаться крайне осторожно <...> И вместо этого Волошин двуличничает до сих пор: пишет (после смерти Гумилева) о пощечине, которую дал ему, и посвящает ему посмертное стихотворение. <...> Если Волошин думает, что, встретившись с ним в 21 году — через десять лет после дуэли — и не отведя руки в сторону, Гумилев помирился с ним, — то это доказывает только наглость Волошина и ничего больше" (там же, с. 152-153). вверх
    39. Волошина (урожд. Заболоцкая) Мария Степановна (1887-1976) — вторая жена поэта, художника, литературного и художественного критика М. А. Волошина (1877-1932). По словам Волошина, Мария Степановна "не кончила женского медицинского института, унесенная сперва Германской, потом гражданской войной..." (Купченко В. Жизнь Максимилиана Волошина. СПб., 2000. С. 254). Перед браком с Волошиным работала акушеркой.
    После смерти Максимилиана Волошина Мария Степановна стала хранительницей его дома-музея в Коктебеле, много лет существовавшего неофициально. В. Б. Кривулин, перечисляя в статье "Золотой век самиздата" основные творческие центры, в которых вокруг представителя старшего поколения группировалась молодежь, писал: "Был еще дом-башня Марьи Степановны Волошиной в Коктебеле — знакомство с ним начиналось с того, что хозяйка выносила любому вновь прибывшему гостю четыре любовно переплетенных тома неопубликованных стихов Макса. В зависимости от реакции гостя его пребывание либо грубо и настоятельно прерывалось, либо он становился завсегдатаем этого места"; "В Ленинграде самым, наверное, сильным центром притяжения литературной молодежи была Анна Ахматова..." (Самиздат века. Минск-Москва, 1997. С. 347). вверх
    40. Грудинина Наталья Иосифовна (1918-1999) — поэт, переводчик. Закончила филологический факультет Ленинградского университета. Во время войны первую зиму провела в блокадном Ленинграде, затем служила в Балтийском флоте: сначала рядовым краснофлотцем, потом — во флотской газете. Первый поэтический сборник Грудининой — "Дневник сердца" (Л, 1960), последний — "Совесть (М., 1999). В числе ее переводов — стихи поэтов севера: Ювана Шесталова, Леонида Лапцуй и др. (Сообщено М. Г. Грудининой.)
    Грудинина была в числе самых активных защитников Бродского. Из стенограммы Ф. Вигдоровой, сделанной во время второго суда над Бродским (Эткинд Е. Г. Записки незаговорщика // Эткинд Е. Г. Записки незаговорщика. Барселонская проза. СПб., 2001. С. 270-272).
    Из письма Грудининой Хрущеву, 13 сентября 1964: "По праву человека, отдавшего жизнь воспитанию собственных детей и литературной молодежи, я прошу вас избавить молодые умы от "дела Бродского". <...> Беззаконный приговор должен быть снят. Наши дети, молодые литераторы, а также все, кто был потрясен этим омерзительным "делом" — должны успокоиться и знать, что 38 год больше никогда не повторится" (Чуковская, т. 3, с. 482. Приложение 1).
    После "дела Бродского" Грудинину "освободили" от работы с молодыми во Дворце пионеров и на "Светлане" и много лет не печатали.
    Когда в 1974 г. началась травля литературоведа Е. Г. Эткинда, Грудинина вступилась за него: "...Рыцарь справедливости, известная поэтесса Наталья Грудинина, за десять лет до того вместе со мною участвовавшая в защите Иосифа Бродского, бросилась очертя голову в бой" (там же, с. 251).
    "Мама в молодости молилась на Ахматову", — сообщила комментатору дочь Н. И. Грудининой Мария Георгиевна Грудинина. По ее словам, Грудинина и Ахматова познакомились в ходе борьбы за Бродского. В семье известны уважительные слова Ахматовой о Грудиной: "О, это морская пехота". Кому были сказаны эти слова, Мария Георгиевна не помнит. вверх
    41. Алигер Маргарита Иосифовна (1915-1992) — поэтесса, переводчица, мемуаристка. В 1933-1937 гг. училась в Литературном институте им. М. Горького. Герой ее первой книги стихов "Год рождения" (1938) — молодой строитель времен первых пятилеток. В 1941- 1942 гг. Алигер была корреспондентом в блокадном Ленинграде. Незадолго до войны у нее погиб ребенок, в начале войны — муж. Алигер — член партии с 1942 г. Ее поэма "Зоя", посвященная подвигу партизанки Зои Космодемьянской, была отмечена Сталинской премией (1942), переведена на многие языки, вошла в школьную программу. В 1954 г., на Втором съезде Союза писателей, Алигер выступила за более великодушное отношение к тем, кто отклонялся от партийной линии. В 1956 г. она была членом редколлегии либерального альманаха "Литературная Москва". Когда альманах был подвергнут критике со стороны партии, пыталась его отстоять, но после того как на нее накричал Н. Хрущев, выступила с публичным покаянием (ЛГ, 1957, 8 октября; см. также: Чуковская, т. 2, примеч. № 163, с. 692-694). Участвовала во всех последующих съездах СП СССР и РСФСР, долгие годы являлась членом правления СП СССР. В 1980 г. вышла книга мемуаров Алигер "Тропинка во ржи: О поэзии и поэтах".
    Ахматова и Алигер познакомились в предвоенное время, в конце 1930-х или начале 1940-х гг. В поздние годы, приезжая в Москву, Ахматова иногда останавливалась у Алигер. "При всей простоте и даже обыденности наших отношений она все-таки была для меня воплощением поэзии, современницей Блока, непосредственно участвовала в истории русской поэзии...", — писала Алигер в воспоминаниях об Ахматовой (Алигер М. В последний раз // Воспоминания, с. 357).
    "В конце 1955 года, став членом редколлегии одного московского альманаха, я попросила стихи и у Анны Андреевны. Она долго отбирала, заменяла, раздумывала и передумывала, но в конце концов мы все-таки опубликовали несколько стихотворений и отрывок из "Поэмы без героя"" (там же, с. 361). Речь идет о первом томе альманаха "Литературная Москва". Планировалось опубликовать стихи Ахматовой также в третьем томе альманаха, но он был запрещен.
    По свидетельству Л. Чуковской, из опубликованных в первом томе "Литературной Москвы" стихов Алигер Ахматовой понравилось стихотворение "Осень" (Чуковская, т. 2, с. 187. 29 февраля 1956).
    В качестве видного представителя советской писательской организации, Алигер совершила множество зарубежных поездок. В связи с этим Ахматова (которая до поездки в Италию в 1964 г. оставалась "невыездной"), по словам И. Пуниной, "любила повторять фразу, сказанную кем-то из итальянцев: "Мы пригласили сестру Алигьери, а приехала его однофамилица (Алигер)"" (Пунина И. Ахматова в Италии // La Pietroburgo di Anna Achmatova / Петербург Анны Ахматовой. Болонья, 1996. C. 54. О том же см.: Найман, с. 121). Ср. стихотворение Ахматовой "Все, кого и не звали, — в Италии..." (1963).
    В 1987 г. Алигер посвятила памяти Ахматовой стихотворение "Конец" (См.: И в скольких жила зеркалах). вверх
    42. Тихонов Николай Семенович (1896-1979) — поэт, прозаик, переводчик. Добровольцем участвовал в Первой мировой войне, с 1918 по 1921 г. служил в Красной армии. Стихи его впервые были напечатаны в 1918 г. В 1922 г. Тихонов стал участником группы "Серапионовы братья". В том же году он выпустил первые книги — "Орда" и "Брага", отразившие романтику войн и революций и принесшие автору широкую известность. В "Брагу" вошли ставшие знаменитыми "Баллада о пакете", "Баллада о гвоздях", баллада "Перекоп" и др. В 1920-е — 1930-е гг. Тихонов много путешествовал по стране, осваивая жизнь и литературу советских республик. Переводил современных грузинских и др. советских поэтов. Все больше занимался организаторской деятельностью. На Первом съезде Союза писателей в 1934 г. был выбран в президиум правления СП и с тех пор постоянно занимал там руководящие должности. В годы Великой Отечественной войны был военным журналистом на Ленинградском фронте. За написанную в 1941 г. поэму "Киров с нами" получил Сталинскую премию. В 1948 и 1951 гг. получил еще две Сталинские премии. Со времен войны работал в советских организациях по борьбе за мир, с 1946 г. был депутатом Верховного Совета СССР. За сборник прозы "Шесть колонн" получил в 1970 г. Ленинскую премию. К 1976 г. 162 книги Тихонова были изданы около 400 раз на пятидесяти языках. См.: Тихонов Н. С. Собр. соч.: В 7 тт. М., 1985.
    Тихонов был хорошо знаком с Гумилевым (в 1920-е гг. Лукницкий записал его воспоминания о Гумилеве), считался продолжателем акмеистической традиции. В 1961 г. Ахматова записала в дневнике: "Два поэта породили целые полчища учеников — Гумилев и Мандельштам. Первый сразу после своей см<ерти>, в двадцатых годах (Тихонов, Шенгели, Багрицкий), им бредила вся литературная южная Россия, второй сейчас..." (Записные книжки, с. 139). Близкого знакомства между Ахматовой и Тихоновым не было. "АА говорит, что Н. Тихонова и Пастернака видела обоих сразу и обоих первый раз в жизни у Наппельбаумов. Пастернак тогда читал стихи, а Тихонов "ел его глазами"" (Лукницкий, ч. 2, с. 251). Речь идет, вероятно, о 1922 г., когда Пастернак приезжал в Ленинград и познакомился с Ахматовой. В том же 1922 г. в газете "Жизнь искусства" № 20 (843) была напечатана рецензия Тихонова "Граненые стеклышки" (о третьем альманахе Цеха Поэтов)": "Я не поверю, что "Ахматова сильна только "парижскими интонациями"", придуманными Адамовичем. Да и сам Адамович не верит в то, что говорит" (цит. по Летописи, ч. 2, с. 44). Лукницкий, увлеченный творчеством и личностью Тихонова и не раз говоривший о нем с Ахматовой, записывал в 1925 г.: "АА, признавая, что Н. Тихонов способный, все-таки считает его эпигоном"; "АА: "Николай Степанович не исходил из темы (в своем творчестве), как Тихонов, например: это — о гражданской войне, это — о том-то и т. д. У Николая Степановича не темы, а линии творчества, которые нужно разыскивать"" (Лукницкий, ч. 1, с. 48, 163). В 1927 г.: "Прочел ей отрывки из поэм Н. Тихонова. Говорит, что как раз в тех местах, где, казалось бы, поэт должен был бы высказать все свои мысли, Тихонов пускается в совсем неубедительные и не вытекающие из хода вещей заверения в своей лояльности. Этому причины, по-видимому, цензурные, и это очень вредит художественности поэм"; "Сегодня ночью читала "Звезду" № 5. "Бирюзовый полковник" Тихонова понравился, считает, что очень много прекрасных мест. Но считает, что полковник совсем неверен и нисколько на полковника не похож. ("Проверьте меня предметно", — так скажет рабочий-металлист, а не бывший полковник)" (указ. изд., ч. 2, с. 248, 262).
    После ждановского постановления 1946 г. Тихонов был снят с поста председателя СП СССР, но остался одним из секретарей. Д. Хренков объясняет это так: "То, что он услышал, повергло его в такое состояние, что он сказал не то, что от него ждали, и тем самым прогневил Сталина" (Хренков Д. Т. Анна Ахматова в Петербурге — Петрограде — Ленинграде. Л., 1989. С. 149). Позднее Тихонов говорил со Сталиным об Ахматовой и Зощенко: "Н. С. Тихонов, в свое время крепко ставший на ноги как поэт, беря уроки у Н. Гумилева, вспоминал, каких душевных мук стоил ему разговор со Сталиным по поводу несправедливых обвинений в адрес Ахматовой и Зощенко. Муки эти были тем горше, что ему никак не удавалось вызвать хоть какой-нибудь интерес к тому, о чем он говорил, и в конце концов его грубо оборвали, тотчас навесив обидный ярлык" (там же, с. 203).
    В дневниковой записи о постановлении 1946 г. Ахматова записала: "Для разъяснения акции населению были посланы эмиссары:
    1. Павленко — Крым
    2. Шагинян — Ср<едняя> Азия
    3. Тихонов — Закавказье
    4. Вишневский — Белград
    5. Фадеев — Прага" (Записные книжки, с. 265. 1962 г.).
    В дневнике П. Лукницкого есть запись о выступлении Тихонова 1949 г.:
    "22. 03. 1949. [Н. С.] Тихонов о жизненной позиции Пастернака, о [...] пути Маяковского[:]
    — Среди фаш. книг — мы находим книги космополитов.
    — Долго и упорно прославлялся Пастернак, но так и остался безвестным. Он был свиньей под дубом...
    — Культ Ахматовой — притягал к себе все ржавые опилки, весь сор.
    — Зелинский был отцом восстановления ахматовщины в Ташкентскую эпоху" (Летописец (к столетию Павла Николаевича Лукницкого) // Русская литература, 2000, № 4, с. 186). вверх
    43. Чуковская Лидия Корнеевна (1907-1996) — прозаик, литературовед, мемуарист, публицист, поэт. Детские годы Чуковской отражены в документальной повести "Памяти детства", посвященной ее отцу. В 1924-1928 гг. училась в Институте истории искусств. В 1926 г. за кратковременное соприкосновение с деятельностью подпольного анархического кружка Чуковская была арестована. Показания против участников кружка давать отказалась. Была отправлена на три года в ссылку в Саратов. В 1927 г. благодаря хлопотам отца вернулась в Ленинград (см.статьи: Чуковская Л. В поисках мировоззрения; Разумов А. Памяти юности Лидии Чуковской // Звезда. 1999. N 9). Закончила филологический факультет Ленинградского университета. В 1929-1937 гг. работала редактором в Ленинградском отделении Детиздата, главой которого был С. Я. Маршак. В 1937 г. редакция подверглась разгрому. Был арестован и в 1938 г. расстрелян муж Чуковской — астрофизик Матвей Бронштейн, один из авторов этой редакции. Сама Лидия Корнеевна была уволена с работы и, не дожидаясь неминуемого ареста, на год уехала из Ленинграда. В 1946-1949 гг. работала в журнале "Новый мир", в 1949-1952 — в газете "Пионерская правда". В 1939-1940 гг. она написала повесть "Софья Петровна" — об эпохе сталинского террора. В 1965 и 1966 гг. повесть вышла на Западе, после чего была переведена на многие языки. В России "Софья Петровна" была опубликована только в 1988 г. Повесть Чуковской "Спуск под воду", создававшаяся в 1949-1957 гг., посвящена кампании "борьбы с космополитизмом" в конце 1940-х гг., обстановке в стране перед смертью Сталина. Чуковская выступала в защиту И. Бродского, А. Синявского и Ю. Даниэля, А. Солженицына, А. Гинзбурга и Ю. Галанскова, А. Сахарова. В 1974 г. была исключена из Союза писателей, что отражено в ее книге 1979 г. "Процесс исключения" (восстановлена в 1989 г.). Лауреат премии А. Д. Сахарова (1990).
    Л. К. Чуковская — друг Анны Ахматовой с 1938 г. Тогда их соединили хлопоты о репрессированных родных. В конце 1930-х-начале 1940-х гг. Чуковская сопровождала Ахматову в Кресты, помогала редактировать новую книгу, запоминала со слуха стихи из "Реквиема", которые Ахматова не решалась хранить в рукописях. С 1943 по 1952 гг. они не общались. В середине 1952 г. отношения восстановились и продолжались уже до смерти Ахматовой. В 1960-е гг. М. Будыко записал со слов Ахматовой: "Л. К. Чуковская лучше всех знает жизнь А. А." (Воспоминания, с. 500).Чуковская — автор трех томов дневниковых записей, в печати имеющих название "Записки об Анне Ахматовой". Ахматова высоко ценила литературный дар Чуковской. О повести "Софья Петровна", прочитанной ей в 1940 г., Ахматова сказала: "Это очень хорошо. Каждое слово — правда" (Чуковская, т. 1, с.75. 4 февраля 1940). А после прочтения рассказа Солженицына "Щ-854 (Один день одного зэка)", позже опубликованного под названием "Один день Ивана Денисовича", Ахматова так определила место повести Чуковской "Софья Петровна": "Скажу: для меня три вещи — мой "Реквием", ваша повесть и вот теперь этот "з/к"..." (Чуковская, т. 2, с.513. 19 сентября 1962). О стихах Чуковской она говорила в 1941-1942 гг.: "Вы делаете самое трудное дело: <...> почти не прибегая к помощи внешнего мира, пишете на одном только внутреннем — и это Вам удается"; "Время Вам пишет книгу" (Чуковская, т.1, с. 343 и 423. 24 ноября 1941 и 1 апреля 1942). Ценила Ахматова и читательский талант Чуковской, а также ее помощь при подготовке книг и журнальных публикаций. Даря Чуковской "Бег времени", Ахматова написала: "Лидии / Чуковской — мои стихи, / ставшие нашей общей книгой / дружески — / Ахматова / 7 октября / 1965 / Москва" (Чуковская, т. 3, с. 301). В МА, в ахматовской библиотеке хранятся книги Чуковской. Чуковская Л. Декабристы — исследователи Сибири. М., 1951 (А-3684). На титульном листе: "Дорогой Анне Андреевне / автор. 31/VIII 52". Правка Чуковской (чернила), карандашная помета Ахматовой (с. 6). Чуковская Лидия. С. Георгиевская. М., 1955 (А-3934). На титульном листе: "Дорогой Анне Андреевне / смиренно / автор. / 15/XIII 55 [Так. — О. Р.] / Москва, у Наташи "хорошей"".
    О Л. Чуковской см. также в примеч. 71, с. 136-137; с. 44. вверх
    44. "Любовь к трем апельсинам" — пьеса итальянского драматурга Карло Гоцци (1720- 1806), а также опера на музыку С. Прокофьева. Ср. запись Ахматовой в дневнике:
    "29 июня 1965. Будка.
    Слушаю "Любовь к трем апельсинам" Гоцци — Прокофьева" (Записные книжки, с. 650).
    Однако в ахматовском высказывании о "трех апельсинах" содержатся и другие аллюзии.
    В 1914 г. в Петербурге появилось издание "Любовь к трем апельсинам. Журнал доктора Дапертутто", выпускавшийся В. Мейерхольдом. Дапертутто — псевдоним Мейерхольда, заимствованный из повести Э. Т. А. Гофмана "Приключения накануне Нового года". Впоследствии Дапертутто стал одним из персонажей ахматовской "Поэмы без героя". (Ахматова 1996, т. 1, с. 345).
    18 января 1914 г. Блок писал Ахматовой:
    "Глубокоуважаемая
    Анна Андреевна,
    Мейерхольд будет редактировать журнал под названием "Любовь к трем апельсинам". <...> Позвольте просить вас (по поручению Мейерхольда) позволить поместить в первом номере этого журнала — ваше стихотворение, посвященное мне, и мое, посвященное вам..." (Переписка Блока с А. А. Ахматовой / Предисловие и публикация В. А. Черных // Литературное наследство. Т. 92: В 5-ти кн. Кн. 4. М., 1987. С. 577). Мадригал Блока 1913 г. ""Красота страшна", вам скажут..." ("Анне Ахматовой") и стихотворение Ахматовой 1914 г. "Я пришла к поэту в гости..." ("Александру Блоку") были опубликованы в изд.: Любовь к трем апельсинам. Журнал доктора Дапертутто. 1914, № 1. С. 5- 6. В том же номере был напечатан дивертисмент "по сценарию Карло Гоцци" "Любовь к трем апельсинам", сочиненный К. А. Вогаком, В. Э. Мейерхольдом и В. Н. Соловьевым. вверх
    45. Аnna Achmatova. Poesie. A cura di Raissa Naldi. Prezentazione di Ettore Lo Gatto. Nuova Accademia, Milano, 1962. вверх
    46. Из воспоминаний В. Я. Виленкина об Ахматовой последних лет: "Почти не бывало случая, чтобы, придя ко мне, Анна Андреевна не попросила музыки (так и слышу ее: "А музыка будет?"). Ей достаточно было нашего убогого проигрывателя и заигранных пластинок. На вопрос, что она хотела бы послушать, чаще всего отвечала: "Выберите сами" (что это будет классическая музыка, а если современная, то либо Прокофьев, либо Стравинский, — разумелось само собой). Но иной раз она "заказывала" совершенно определенно: Бетховена, Моцарта, Баха, Шумана, Шопена. <...> А любимым ее произведением Стравинского, творчество которого она хорошо знала, начиная с "Петрушки" и "Весны священной", была "Симфония псалмов"" (Виленкин В. Я. В сто первом зеркале. М., 1990. С. 72, 74).
    "Мы знаем теперь, что судьба Стравинского тоже не осталась прикованной к десятым годам, что творчество его стало высшим музыкальным выражением духа ХХ века, — писала Ахматова в очерке "Амедео Модильяни". — Тогда мы этого еще не знали. 20 июня 1910 года была поставлена "Жар-птица". 13 июня 1911 года Фокин поставил у Дягилева "Петрушку"" (Ахматова 1996, т. 2, с. 147). "Петрушка" Стравинского звучит в "Поэме без героя". Имя Игоря Федоровича Стравинского (1882-1971) несколько раз упомянуто в "Прозе о поэме" и в набросках балетного либретто по ней. Так, в либретто Ахматова назвала Стравинского в числе участников маскарада 1913 г.: "...И заставивший звучать по-своему весь ХХ век великий Стравинский..." (Ахматова 1987, т. 1, с. 235). В дневнике Ахматовой сохранился набросок не вошедшей в "Поэму" строфы:

...театр Мариинский
Он предчувствует, что Стравинский,
Расковавший недра души,
Ныне юноша обрученный
С девой Музыкой. Обреченный
Небывалое совершить.
(Записные книжки, с. 150).

    См. также набросок ""Иеремия" Стравинского" (Ахматова 1996, т. 2, примеч., с. 344). вверх
    47. К 1910-м гг. относится ахматовский стихотворный набросок "Я не люблю цветы — они напоминают...", в котором есть строки: "Но лишь предвечных роз простая красота, / <...>, / Как звуки Моцарта..." (Записные книжки, с. 6).
    Первая часть "Поэмы без героя" "Девятьсот тринадцатый год" открывается эпиграфом: "Di rider finirai / Pria dell'aurora" ("Смеяться перестанешь / Раньше чем наступит заря" — с итал. ) с подписью: "Don Giovanni" (Ахматова 1996, с. 322). Речь идет о "Дон Жуане" Моцарта, переклички с которым в тексте "Поэмы" несомненны (об этом подробно: Кац Б. "Скрытые музыки" в "Поэме без героя" // Кац Б., Тименчик Р. Анна Ахматова и музыка. Л., 1989. С. 193-194).
    В прозаической вступительной ремарке ко второй части "Поэмы" — "Решка" упоминаются "очень глубоко и очень умело спрятанные обрывки Реквиема" (Ахматова 1996, т. 1, с. 335). Вероятно, это отсылка не только к ахматовской поэме "Реквием", но и к музыке Моцарта. В балетном либретто впрямую сказано: "Requiem Моцарта" (Ахматова 1987, т. 2, с. 233).
    О значении музыки и личности Моцарта для Ахматовой см.: Виленкин В. Я. В сто первом зеркале. М., 1990. С. 27- 28). Записные книжки Ахматовой показывают, что в конце 1950-х-1960-е гг. Ахматова часто слушала музыку Моцарта и Баха по радиоприемнику. вверх
    48. "Если говорить о музыкальных пристрастиях Ахматовой, надо в первую очередь отметить ее особую склонность к полифонистам XVII и XVIII веков. Она любила Вивальди, но больше всех Баха. Вообще на всю сферу чувств и эмоций Баха Ахматова откликалась живо и глубоко", — писала об Ахматовой жена композитора А. Ф. Козловского Г. Л. Козловская. Общение Козловских с Ахматовой началось в 1942 г. в Ташкенте, где Ахматова была в эвакуации в 1942- 1944 гг., и на это время приходится всплеск интереса Ахматовой к музыке. (Козловская Г. Л. "Мангалочий дворик..." // Воспоминания, с. 392.)
    В целом ряде произведений Ахматовой присутствует баховская "Чакона" (об этом см. в данном издании на с. 169, примеч. 59). Л. Озеров писал о скрытом присутствии "Страстей по Матфею" Баха в стихотворении Ахматовой о Блоке ("И в памяти черной пошарив, найдешь...", 1960), в котором есть строка "Трагический тенор эпохи": "Анна Андреевна <...> сказала мне: "...это не обывательское "душка-тенор"... — И после значительной паузы: — У Баха тенор поет Евангелиста..."" (Озеров Л. Разрозненные записи // Воспоминания, с. 603). вверх
    49. Ср. запись Лукницкого от 10 апреля 1927 г.: "Была в Филармонии на концерте О. Клемперера (Стравинский, Дебюсси, Равель) вместе с Н. Данько и Л. Рыбаковой" (Лукницкий П. Из дневника и писем // Воспоминания, с. 166). Дебюсси Клод (1862-1918) и Равель Морис (1875-1937) — французские композиторы. В поздние годы Ахматова слушала их музыку по радиоприемнику, что отмечено несколькими ее дневниковыми записями (см. Записные книжки).
    Из воспоминаний Г. Л. Козловской: "Когда разговор зашел о Дебюсси, Анна Андреевна сказала: "А я была с ним знакома". Только много лет спустя, в Москве, при встрече с Анной Андреевной мы узнали, как однажды во время банкета, который давал в честь Дебюсси Кусевицкий, рядом с ней весь вечер сидел Дебюсси. В конце он подарил Ахматовой музыку своего балета "Мученичество Святого Себастьяна" с дарственной надписью" (Воспоминания, с. 392). Композитор в декабре 1913 г. выступал в Москве и в Петербурге по приглашению дирижера С. А. Кусевицкого (Воспоминания, коммент., с. 701).
    Музыка Дебюсси звучит в "Поэме без героя": "Фонтанный Грот из Шереметевского Сада (уничтожен в ... году), очевидно, не первый раз возникает в бреду, и оттуда фавн приносит (L'après midi и т. д.) козлоногую" (Проза о Поэме // Ахматова 1996, т. 1, с. 356). "L'après-midi d'un Faune" (фр.) — "Послеполуденный отдых фавна", музыка К. Дебюсси на слова С. Малларме (см.: Тименчик Р. Музыка и музыканты на жизненном пути Ахматовой (заметки к теме) // Кац Б., Тименчик Р. Анна Ахматова и музыка. Л., 1989. С. 61). Упомянут Дебюсси и в либретто к "Поэме": "Ольга танцевала la danse russe rêvée par Debussy [русский танец, пригрезившийся Дебюсси — О. Р.] <...> и [плясала] исполняла пляску козлоногой..." (Записные книжки, с. 19; там же см. с. 94). Речь идет об актрисе и подруге Ахматовой О. А. Глебовой-Судейкиной. вверх
    50. Ср.: "Какой Бах, какой Моцарт варьирует тему листа настурции?.." (Мандельштам О. Э. Путешествие в Армению // Мандельштам О. Э. Собр. соч.: В 3-х тт. Т. 2. Нью-Йорк, 1971. С. 154); "Громадные концертные спуски шопеновских мазурок, широкие лестницы с колокольчиками листовских этюдов, висячие парки с куртинами Моцарта, дрожащие на пяти проволоках <...> Но до чего воинственны страницы Баха — эти потрясающие связки сушеных грибов". (Мандельштам О. Э. Египетская марка // там же, с. 23- 24). "Символизм томился, скучал законом тождества, акмеизм делает его своим лозунгом <...> Мы полюбили музыку доказательства. <...> Как убедительна музыка Баха! Какая мощь доказательства!" (Мандельштам О. Э. Утро акмеизма // там же, с. 324). См. стихи Мандельштама: "Бах", "И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме..." и др.
    Э. Герштейн о Мандельштаме — поэте и музыканте: "У него вообще был свой мотив. Однажды у меня дома будто какой-то ветер поднял неожиданно его с места и занес к роялю, он заиграл знакомую мне с детства сонатину Моцарта с точно такой же нервной, летящей вверх интонацией... Как он этого достигал в музыке, я не понимаю, потому что ритм не нарушался ни в одном такте" (Герштейн Э. Слушая Мандельштама // НМ, 1987, № 10, с. 195-196).
    Ахматова, "Листки из дневника": "В музыке О. был дома, и это крайне редкое свойство" (Ахматова 1996, т. 2., с. 151).
    См.: Кац Б. А. Защитник и подзащитный музыки // Мандельштам О. "Полон музыки, музы и муки...". Стихи и проза. Л., 1991. вверх
    51. Ср. размышления В. Б. Кривулина на ту же тему, глава "Осип Мандельштам: открытие и преодоление" в его книге "Охота на Мамонта" (СПб., 1998. С. 191-192): "Мандельштам в транскрипции Ахматовой представал самым европейским из русских поэтов, последним носителем средиземноморской цивилизации. Благодаря комментарию Ахматовой, поэтический мир Мандельштама открывался перед поэтами нового поколения как архитектурное целое, как некое грандиозное рукотворное сооружение, где симметрия частей и совершенство композиции заставляют вспомнить о "Божественной комедии". В то же время Ахматова обращала особое внимание посещавших ее молодых поэтов <...> на глубинный историзм стихов и биографической прозы Мандельштама. <...> Но самое, пожалуй, важное, что содержалось в "уроках Ахматовой по Мандельштаму", — это идея эмансипации поэтического слова от каких бы то ни было интеллектуальных клише, а тем более от идеологизированной актуальности и порожденного ею языка. Мандельштам оставался для Ахматовой классическим образцом поэта, обреченного на трагедию языковой свободы и сознательно избравшего позицию жертвы, жертвы не столько режима, сколько языка, переживавшего в 30-е годы мучительную ломку". вверх
    52. Об ахматовской (во многом полемической) картине акмеизма и — шире — российской поэзии начала ХХ века см.: Лекманов О. Концепция "серебряного века" и акмеизма в записных книжках Анны Ахматовой // НЛО, № 46 (2000). То же в изд.: Лекманов О. А. Книга об акмеизме и другие работы. Томск, 2000. вверх
    53. Ср. слова Ахматовой, сказанные в 1943- 1944 г.: "Марина Цветаева много обо мне думала. Наверно, я ей очень мешала" (Бабаев Э. "На улице Жуковской..." // Воспоминания, с. 411). Однако сохранились и ее высказывания иного характера. И. Берлин вспоминал о своей беседе с Ахматовой в 1945 г.: "Ахматова восхищалась Цветаевой. "Марина — поэт лучше меня", — сказала она мне. Но теперь, когда не стало Мандельштама и Цветаевой, она и Пастернак живут одни, в пустыне" (Берлин И. Из воспоминаний "Встречи с русскими писателями" // там же, с. 446). "О Цветаевой Ахматова сказала: "Мощный поэт"" (Роскина Н. // Воспоминания, с. 537).
    Ахматова и Цветаева (1891-1941) виделись всего дважды — в июне 1941 г. Однако еще в 1916 г. Цветаева создала цикл стихов "Ахматовой". В 1921 г. между Цветаевой и Ахматовой (по инициативе первой) завязалась переписка. Сохранившиеся письма обоих поэтов см. в изд.: Цветаева М. Собр. соч.: В 7 тт. Т. 6. М., 1995. (См. также неотправленное письмо Цветаевой в изд.: Цветаева М. Сводные тетради. М., 1997.) 26 апреля 1921 г. Цветаева писала: "Вы мой самый любимый поэт <...> Я понимаю каждое ваше слово: весь полет, всю тяжесть" (Цветаева М. Собр. соч.: В 7 тт. Т. 6. М., 1995. С. 201). В архиве Цветаевой есть несколько книг Ахматовой с дарственными надписями. В их числе — "Подорожник" (Пг., 1921) с инскриптом: "Марине Цветаевой в надежде на встречу с любовью. Ахматова. 1921" (РГАЛИ; цит. по указ. изд., с. 204). В августе 1921 г., после расстрела Гумилева, по Москве распространился слух о самоубийстве Ахматовой. На эту весть Цветаева откликнулась стихотворением "Соревнования короста / В нас не осилила родства..." (30 августа 1921; см.: Неизвестное стихотворение Цветаевой / Публик. А. Сумеркина // Ахматовский сборник. № 1. Париж, 1989). Сохранилось письмо Цветаевой, посланное ею Ахматовой из Парижа в 1926 г. (указ. изд.). В 1936 г. Цветаева написала мемуарный очерк "Нездешний вечер" — о своем приезде в Петербург в 1916 г. В очерке были строки о несостоявшейся встрече с Ахматовой, которая в это время находилась в Крыму: "Читаю, — как если бы в комнате была Ахматова, одна Ахматова. Читаю для отсутствующей Ахматовой. Мне мой успех нужен, как прямой провод к Ахматовой. И если я в данную минуту хочу явить собой Москву — лучше нельзя, то не для того, чтобы Петербург — победить, а для того, чтобы эту Москву — Петербургу — подарить, Ахматовой эту Москву в себе, в своей любви, подарить, перед Ахматовой — преклонить" (Цветаева М. Собр. соч.: В 7 тт. Т. 4. М., 1994. С. 287).
    В 1939 г. Цветаева вернулась в Россию. К тому времени уже находилась в заключении ее сестра, а вскоре оказались арестованы дочь и муж (расстрелян в 1941). В 1940 г. Ахматова написала адресованное Цветаевой стихотворение "Невидимка, двойник, пересмешник..." ("Поздний ответ"), которое она не решилась показать ей при встрече из-за слов "Поглотила любимых пучина". 3 октября 1940 г., читая сборник Ахматовой "Из шести книг" (Л., 1940), в котором не была (и не могла быть) опубликована большая часть стихов последних лет, Цветаева записала: "... Прочла — перечла — почти всю книгу Ахматовой и — старо, слабо. <...> Ну, ладно...
    Просто, был 1916 год, и у меня было безмерное сердце <...>
    А хорошие были строки: ...Непоправимо-белая страница... Но что она делала: с 1914 г. по 1940 г.? Внутри себя. Эта книга и есть "непоправимо-белая страница"..." (Белкина М. И. Скрещение судеб. Попытка Цветаевой... М., 1988. С. 227). Все же Цветаева выразила желание встретиться с Ахматовой, когда та была в Москве. Их встречи состоялись 7 и 8 июня 1941 г. В 1963 г. Ахматова сделала в дневнике запись:
    "Здешний вечер, или Два дня (о Марине Цветаевой).
    Наша первая и последняя двухдневная встреча произошла в июне 1941 г. на Большой Ордынке, 17, в квартире Ардовых (день первый) и в Марьиной Роще у Н. И. Харджиева (день второй и последн<ий>). Страшно подумать, как бы описала эти встречи сама Марина, если бы она осталась жива, а я бы умерла 31 авг<уста> 41 г.
    Это была бы "благоуханная легенда", как говорили наши деды. Может быть, это было бы причитание по 25-лет<ней> любви, кот<орая> оказалась напрасной, но во всяком случае это было бы великолепно.
    Сейчас, когда она вернулась в свою Москву такой королевой и уже навсегда <...> мне хочется просто, "без легенды", вспомнить эти Два дня" (Записные книжки, с. 278).
    В прозе о "Поэме без героя" Ахматова писала: "Когда в июне 41 г. я прочла (в Москве) первый (без начала и без конца) кусок Марине Цветаевой, она не без язвительности сказала: "Надо обладать большой смелостью, чтобы в 1941 г. писать о Коломбине, Пьеро и Арлекине". Вероятно, этот кусок показался ей непростительно старомодным подражанием, стилизацией под раннего Кузмина или чем-то в этом роде, а она в это время уже была автором "Поэмы Воздуха" (1936)" (указ. изд., с. 192; о том же на с. 540; записи Ахматовой о Цветаевой см. также в изд.: Хейт; Ахматова 1987, т. 2).
    Рассказы Ахматовой о встречах с Цветаевой см. в изд.: Ильина Н. Анна Ахматова, какой я ее видела // Воспоминания, с. 587- 589; Чуковская, т. 1, с. 398. 21 февраля 1942; Чуковская, т. 2, с. 448. 6 декабря 1960; Белкина М. И. Указ. изд., с. 228-229; Лосская В. Песни женщин. Анна Ахматова и Марина Цветаева в зеркале русской поэзии ХХ века. Париж-Москва, 1999. См. также воспоминания об этих встречах Н. Ольшевской (Герштейн Э. Г. Беседы с Н. А. Ольшевской-Ардовой // Воспоминания, с. 266), В. Ардова (журнал "Грани", 1970, № 76), Н. Харджиева (Бабаев Э. Г. А. А. Ахматова в письмах к Н. И. Харджиеву // Ахматовские чтения-2, с. 205-206), Герштейн, с. 499-500).
    В 1961 г. Ахматова написала стихотворение памяти Мандельштама, Пастернака и Цветаевой — "Нас четверо". Среди черновиков Ахматовой есть посвящанный Цветаевой набросок "Ты любила меня и жалела, / Ты меня, как никто, поняла, / Так зачем же твой голос и тело / Смерть до срока у нас отняла". Строфа датируется, видимо, 1959 г. (см.: Страницы черновиков Анны Ахматовой. Публикация Р. Д. Тименчика // Книги и рукописи в собрании М. С. Лесмана. М., 1989. С. 378). Имя Цветаевой упоминается в стихотворении 1942 г. "Какая есть. Желаю вам другую..." и в набросках либретто по "Поэме без героя" (Записные книжки, с. 174, 207 и др.). вверх
    54. Шварц Елена Андреевна — поэт, прозаик, переводчик. С конца 1960-х гг. ее стихи распространялись в самиздате. Только два раза отдельные ее стихи появлялись в советской печати. Книги стихов Шварц: "Танцующий Давид" (Нью-Йорк, 1985), "Стихи" (Париж, 1987), "Труды и дни монахини Лавинии" (Нью-Йорк, 1988), "Стороны света" (Л., 1988), "Песня птицы на дне морском" (СПб., 1995) и др. вверх
    55. Ср. воспоминания самой Е. Шварц: "Мне было лет пятнадцать, когда я предстала пред огромные светлые очи Ахматовой. Они, впрочем, видели не очень ясно, и она, сидя спиной к окну знаменитой "Будки", откинув руку, большая и величественная, похожая на оплывший со всех сторон огарок огромной свечи, произнесла: "Подайте мне очки". Я была самолюбивым и обидчивым подростком, мне это показалось оскорбительным в первую минуту знакомства, и вместо того чтобы подойти и взять протянутые кем-то из окна очки, я пробурчала себе под нос что-то вроде — "Сами берите". Очки принесли. <...> Стихи я писала, да и читала, чуть больше года, в моей взбаламученной душе царила фанатичная любовь к Цветаевой, Блоку, Белому и Хлебникову (последние двое еще не были даже напечатаны в это время). Ахматова тоже нравилась мне и тоже была предметом поклонения и последним священным обломком великой эпохи. Я была уверена, что она разделяет мою страсть к Цветаевой, ведь она написала "Письмо к Марине". [Такого стихотворения у Ахматовой нет. Возможно, произошла контаминация: ср. стихи "Поздний ответ" и "Нас четверо", где есть строка "Это -письмо от Марины" — О. Р.] Ахматова спросила (до этого я просто подошла к калитке и попросила разрешения показать ей стихи, хотя могла бы познакомиться через общих знакомых), кого я люблю. Я сказала — Цветаеву, и протянула небольшую статью о Цветаевой, апофеоз. Цветаева только что всплыла из небытия, и я была уверена, что это счастье для всех. Анна Андреевна взглянула и презрительно сказала: "Ей не хватало вкуса". Это меня как громом поразило, и я пробормотала упавшим голосом: "Вкус в поэзии не самое главное. Да и что такое — вкус?" <...>
    "Ну, а стихи?" — спросила она. Я протянула ей несколько перепечатанных на машинке листков, она сразу (естественно) остановила свой взор на стихотворении, посвященном ей, восторженном и нелепом. Там говорилось о том, что за нее и молиться не надо, ангелы и Бог и так знают.
    "Вы что, призываете не молиться за меня?" — воскликнула она гневно.
    "Да нет... наоборот".
    "За меня вся Россия молится! А вы призываете не молиться".
    Видя, что она не понимает и не хочет понять лестного смысла стихотворения, оскорбленная этим, я встала и, не прощаясь, ушла. У самой калитки я обернулась и увидела взгляд ее вслед мне — недоумевающий и настороженный.
    Я плакала всю дорогу домой, а дома сожгла стихи, посвященные ей" (Шварц Е. Видимая сторона жизни. Гл. "Разговор в "Будке"" // Звезда. 2000, № 7. С. 113.). вверх
    56. Ср. запись Л. Чуковской: "Потом показала мне "Поэму Горы". Я читала ей вслух. Меня поразила неуловимость этой вещи, ее без?бразность, бескрасочность <...>
    Я все это изложила.
    — "Да, да, вот так все поэмы. "Поэма воздуха" мне больше нравится, но та совсем заумная. И потом: какая злая вещь. Ей кто-то изменил, так она весь мир ненавидит..."" (Чуковская, т. 1, с. 365. 3 января 1942). вверх
    57. Сморгон Лев Наумович (р. 1929) — скульптор, график, автор декоративно-прикладных работ. вверх
    58. В Каталоге значится 66 имен художников и скульпторов, создавших при жизни Ахматовой около 190 графических, живописных и скульптурных ее портретов (есть и один мозаичный). Однако работу по собиранию прижизненной ахматовской иконографии нельзя считать завершенной. вверх
    59. В МА хранится магнитофонная запись рассказа Л. Сморгона о его общении с Ахматовой. Познакомились они в 1963 г. По словам Сморгона, Ахматова "в старости была божественна". Она согласилась ему позировать, и Л. Сморгон сделал с натуры серию рисунков и акварель, которая Ахматовой понравилась. В ее дневнике появилась запись: "Сегодня, 28 сентября 1963, в Комарове сделал мой портрет Лев Наумович Шморгон" (так! — О. Р.) (Записные книжки, с. 514). Сморгон обещал подарить акварель Анне Андреевне после того, как изготовит литографию. Однако он потерял папку с этой работой, тиражом литографии и большей частью рисунков. Сделав тираж нового варианта литографии, он привез Ахматовой один лист в подарок. Этот подарок и вызвал столь негативную реакцию Ахматовой. Составляя в 1965 г. список "Иконография", включивший в себя семнадцать имен рисовавших Ахматову художников, Ахматова внесла в него фамилию "Сморгон", но потом вычеркнула ее (там же, с. 603).
    В фондах МА хранится несколько прижизненных портретов Ахматовой работы Сморгона: два листа литографии в двух вариантах цвета (1964), этюд головы (гипс, 1964), портрет Ахматовой в стекле (стекло малированное, 1965). Там же находятся изготовленные им — бронзовая плакетка (1993) и две бронзовых статуэтки Ахматовой (1993), портрет Ахматовой в стекле 1982 г. В вестибюле Музея установлена бронзовая фигура Ахматовой его работы (1998).
    В муниципальном петербургском Музее "Анна Ахматова. Серебряный век" находится карандашный портрет Ахматовой (1963). Еще один рисунок — в Финляндии (владелец неизвестен). вверх
    60. Кривулина Евгения Львовна (урожд. Беляцкая, 1904- 1976) — медицинский работник. В. К. Кривулин о родителях: Кулаков Владислав — Кривулин Виктор. Поэзия — это разговор самого языка. [Интервью В. Кривулина] // НЛО, № 14 (1995), с. 223). вверх
    61. 19 сентября 1962 г. Л. Чуковская спросила Ахматову, читала ли она рассказ "Один день Ивана Денисовича", который в это время еще не был опубликован, и что она о нем думает. "Эту повесть о-бя-зан прочи-тать и выучить наизусть — каждый гражданин изо всех двухсот миллионов граждан Советского Союза", — ответила Ахматова (Чуковская, т. 2, с. 512).
    После первой встречи с Александром Исаевичем Солженицыным (р. 1918), состоявшейся 28 октября 1962 г., Ахматова записала в дневнике: "Вчера (28-ого) у меня (у Маруси [Петровых — О. Р] в Москве) был Рязанский (Солженицын). Впечатление ясности, простоты, большого человеческого достоинства. С ним легко с первой минуты. Сказал: "Я только боялся сойти с ума в тюрьме".
    Про мои стихи сказал не должное. Славы не боится. Наверно, не знает, какая она страшная и что влечет за собой" (Записные книжки, с. 253. 1962 г.).
    Из воспоминаний Н. Роскиной: "О свидании с ним она рассказывала в необычных для нее тонах. Ведь она привыкла к тому, что к ней приходят на поклон, а тут пришел человек, которому она сама готова была и хотела поклониться. Он читал ей свои стихи. На мой вопрос — хороши ли они? — она уклончиво ответила: "Из стихов видно, что он очень любит природу". Не удовлетворило ее и то, что Солженицын сказал о ее стихах. Она ему читала "Реквием", он сказал: "Это была трагедия народа, а у вас — только трагедия матери и сына". Она повторила мне эти слова со знакомым пожатием плеч и легкой гримасой" (Воспоминания, с. 538).
    В МА хранится магнитофонная запись воспоминаний Солженицына об Ахматовой, сделанная в 1996 г. Он вспоминает, что у них было четыре встречи (о содержании встреч Солженицын рассказал мало: "Это описано у меня. Это когда-нибудь будет").
    По свидетельству Л. Копелева, Солженицын из современных русских поэтов больше всех ценил Ахматову ("Она одна — великая") и еще до знакомства с ней переписал всю "Поэму без героя" от руки (Орлова Р. Д., Копелев Л. З. Мы жили в Москве. М., 1990. С. 273, 272).
    Несмотря на столь высокую оценку и личные встречи, Солженицын скрыл от Ахматовой свою работу над крупными произведениями. 17 октября 1963 г. Ахматова Чуковская записала: "Она спросила, читала ли я главы из романа — те, где говорится о свидании заключенных с женами. Я ответила: да, читала. В Москве, у его друзей.
    — Почему же он мне не дал их, ни словечком о них не обмолвился? Он был у меня в Ленинграде. <...> За что же он меня обидел?" (Чуковская, т. 3, с. 81). "Впоследствии А. Солженицын горько сожалел о своем промахе. "Я круто ошибся", — писал он в первом издании своих очерков литературной жизни "Бодался теленок с дубом" (Paris: YMCA-Press, 1975, с. 261). Дело было в том, что Александр Исаевич заподозрил Ахматову в обычной "человеческой слабости" — "неспособности держать тайны..." и потому не дал "читать своих скрытых вещей, даже "Круга" — такому поэту! современнице! уж ей бы не дать?! — не смел. Так и умерла, ничего не прочтя"" (там же, с. 364, примеч.).
    Огорчило Ахматову и нежелание Солженицына участвовать в защите Бродского (там же, с. 187- 188. 22 марта 1964).
    О личных и творческих взаимоотношениях Ахматовой и Солженицына см.: Кормилов С. "Мы забыли, что такие люди бывают" Ахматова и Солженицын // ЛО, 1999, № 1 (273). Рассказы Ахматовой и Солженицына об их встречах в пересказе Л. Копелева: Орлова Р. Д., Копелев Л. З. Указ. изд., с. 272- 274. См. также: Найман, с. 185, и др. вверх
    62. "...Искусствовед Владимир Иванов — сейчас эксперт московской патриархии" (Кулаков Владислав — Кривулин Виктор. Поэзия — это разговор самого языка. [Интервью В. Кривулина] // НЛО, № 14 (1995). С. 223). вверх
    63. Ср. слова Ахматовой: "Я однажды призналась Бродскому в белой зависти. Читала его и думала: вот это ты должна была бы написать и вот это. Завидовала каждому слову, каждой рифме" (Орлова Р. Д., Копелев Л. З. Указ. изд., с. 287- 288).
    В МА хранится сборник Ахматовой "Стихотворения" (М., 1961) (инв. № 3024) с дарственной надписью: "Иосифу Бродскому / чьи стихи кажутся / мне волшебными / Анна Ахматова / 28 декабря / 1963 / Москва". (Большая часть тиража книги была выпущена в зеленой обложке, за что Ахматова называла ее "лягушкой". Бродскому был подарен один из немногих экземпляров книги в белой обложке.)
    Среди множества дневниковых записей Ахматовой, относящихся к Бродскому, есть такая (1965): "Освобожден Иосиф по решению Верховного Суда. Это большая и светлая радость. Я видела его за несколько часов до этой вести. Он был страшен — казался на краю самоубийства. Его (по-моему) спас Адмони, встретив в электричке, когда этот безумец возвращался от меня. Мне он прочел "Гимн Народу". Или я ничего не понимаю, или это гениально как стихи, а в смысле пути нравственного это то, о чем говорит Достоевский в "Мертвом доме": ни тени озлобления и высокомерия, которых велит бояться Ф<едор> М<ихайлович>" (Записные книжки, с. 667. Осень 1965).
    Ахматова и Бродский (1940- 1996) познакомились в 1961 г. В 1963 г. Бродский был арестован, в 1964 г. осужден за "тунеядство" и отправлен в ссылку на 5 лет. Благодаря усилиям многих людей был досрочно освобожден в 1965 г. Ахматова была в числе тех, кто боролся за его освобождение. См., например, набросок ее ходатайства секретарю Союза советских писателей А. А. Суркову в "Записных книжках", с. 421, и запись: "Я рада, что осталась ему верна до конца (теле<фон> Микояну), хотя гордиться этим решительно не стоит" (там же, с. 667). См. также третий том Чуковской, по которому можно проследить весь ход "дела" Бродского и хлопот о его освобождении.
    В "Записных книжках" отражен неосуществленный замысел Ахматовой: "Взять эпиграф к "Листкам из дневника" из письма И. Б<родского>: <...Из чего же он (Человек) состоит: из Времени, Пространства, Духа? Писатель, надо думать, и должен, стремясь воссоздать Человека, писать Время, Пространство, Дух...>
    <...> (Извлечено из частной переписки.)" (с. 724. 1965).
    Три письма Ахматовой к Бродскому впервые были опубликованы Я. А. Гординым в газете "Ленинградский рабочий", 1989, 23 июня. См. также: Ахматова 1996, т. 2. Черновики телеграмм Бродскому: Записные книжки, с.424, 601.
    Воспоминания Бродского об Ахматовой см. в книге С. Волкова: "...Всякая встреча с Ахматовой была для меня довольно-таки замечательным переживанием, — говорил Бродский С. Волкову. — <...> Ахматова уже одним только тоном голоса или поворотом головы превращала нас в хомо сапиенс. <...> В разговорах с ней, просто в питье с ней чая или, скажем, водки, ты быстрее становился христианином — человеком в христианском смысле этого слова, — нежели читая соответствующие тексты или ходя в церковь. Роль поэта в обществе в немалой степени сводится именно к этому" (Волков, с. 223). Как при жизни Ахматовой, так и после ее смерти Бродский посвящал ей стихи. В их числе — стихотворение "Закричат и захлопочут петухи...", написанное Бродским в 1962 г. ко дню рождения Ахматовой (там же, с. 249-250); строку из него — "Вы напишете о нас наискосок" — Ахматова взяла эпиграфом к стихотворению "Последняя роза" (1962), посвященному Бродскому. Тогда же было написано посвященное Ахматовой стихотворение "За церквами, садами, театрами..." (см.: Об Анне Ахматовой, с. 393-397. Стихи опубликованы по машинописи, хранящейся в МА, ф. 1, оп. 2, д. 25). Об Ахматовой — эссе Бродского "Муза плача", созданное по-английски и переведенное на русский язык (Сочинения Иосифа Бродского. СПб., 1999. Т. V). вверх
    64. "Ахматова не могла ничего подобного сказать, — считает А. Г. Найман. — Она называла только Бродского" (из беседы А. Г. Наймана с комментатором). Ср. слова Ахматовой, сказанные Л. Чуковской: примеч. 15, с. 182.
    В книге В. Б. Кривулина "Охота на Мамонта" (СПб., 1998. С. 9) обозначенная Ахматовой "золотая десятка молодых" выглядит несколько иначе: вместо Г. Горбовского назван В. Хромов. Но и в таком варианте список вызывает сомнения. В дневниках Ахматовой имена поэтов С. Красовицкого, В. Уфлянда, М. Еремина, Г. Сапгира, И. Холина, Г. Горбовского, В. Хромова, известных в то время почти исключительно по самизадату, ни разу не упоминаются. Из них знакома она была, вероятно, только с Г. Горбовским (см.: Горбовский Г. Видение в Комарове // Ахматовские чтения-3); во всяком случае, М. Еремин и В. Уфлянд сообщили комментатору, что общаться с Ахматовой им не пришлось.
    Горбовского Ахматова упомянула в разговоре с Л. Чуковской, говоря о Бродском:
    " — Бродского любят очень <...> И поэта, и человека. <...> Однако в Ленинграде возникли среди молодежи разные течения. Например, Горбовский. У него много приверженцев. Вы его читали? Что думаете?
    - Я читала, и мне он не кажется значительным поэтом.
    - Мне тоже. Но у него свои поклонники... Они не любят Иосифа... К Бродскому зависть. Ведь он — чудо" (Чуковская, т. 3, с. 116. 8 декабря 1963).
    А 5 января 1964 г. на вопрос Чуковской: "А Горбовский?" — Ахматова ответила: "Стихи из вытрезвителя" (там же, с. 137).
    В воспоминаниях А. Сергеева есть отзыв Ахматовой о С. Красовицком: "Я прочел Ахматовой несколько моих любимых стихотворений Красовицкого. Не понравилось.
    - Нет звука" (Omnibus, с. 379).
    Известно особое отношение Ахматовой к четырем молодым поэтам, составлявшим в конце 1950-х — начале 1960-х гг. поэтическую группу, которую она называла "волшебный хор" (Волков, с. 226): это Д. Бобышев, И. Бродский, А. Найман и Е. Рейн. О Е. Рейне см. примеч. 9, с. 101-102.
    Бобышев Дмитрий Васильевич (р. 1936) — поэт, литературовед, мемуарист. В 1953- 1959 гг. учился в Ленинградском Технологическом институте, где подружился с Е. Рейном и А. Найманом. Вместе с ними был подвергнут притеснениям за выпуск стенгазеты "Культура". По окончании института работал инженером-химиком, а с конца 1960-х гг. семь лет — редактором в техническом отделе Ленинградского телевидения. Первая публикация стихов Бобышева состоялась в самиздатском журнале "Синтаксис" в 1959-1960 гг. В конце 1960-х — начале 1970-х несколько стихотворений Бобышева были опубликованы в советской периодике. В 1979 г. в Париже вышла первая книга стихов Бобышева "Зияния". В том же году он эмигрировал в США, где некоторое время работал чертежником, затем инженером, а с 1982 г. начал преподавательскую деятельность. С 1994 г. Бобышев — профессор Иллинойского университета (преподает русскую литературу). В числе последних сборников Бобышева — "Русские терцины и другие стихотворения" (СПб., 1992), "Полнота всего" (СПб., 1992), "Ангелы и силы" (Нью-Йорк, 1997).
    Бобышев познакомился с Ахматовой в 1961 г. "Думаю, что каждый из нашей "четверки" был как-то литературно влюблен в Ахматову, — пишет он. — <...> В своей гетеанской старости Ахматова сумела отозваться и на нашу любовь. Как и многие, если не все молодые поэты, мы ждали "посвящения" — прикосновения волшебного жезла <...> или символической "передачи лиры". <...> Незадолго до смерти Ахматовой наша "четверка" распалась. <...> Однако Ахматова сумела собрать всех нас вместе еще один раз, последний, у своей могилы" (Бобышев Д. "Ахматовские сироты" // Русская мысль. 8 марта 1984. С. 8).
    В 1963 г. Бобышев преподнес Ахматовой ко дню рождения стихотворение "Еще подыщем трех — и всемером..." и букет из пяти роз. Об этих розах Ахматова рассказывала Л. Чуковской: "Четыре вели себя обыкновенно — постояли и увяли — но что выделывала пятая, это непостижимо для ума. <...> Светилась ночью — только что по комнате не летала!" (Чуковская, т. 3, с. 99. 21 октября 1963). Так появилось стихотворение Ахматовой, посвященное Бобышеву, — "Пятая роза". В дневнике Ахматовой сохранился план цикла из трех стихотворений:
    "Розы
    I. Последняя И. Б<родско>му <...>
    II. Пятая Д. Б<обыше>ву <...>
    III. Запретная А. Н<айма>ну" (Записные книжки, с. 163).
    (Вариант названия III-его стихотворения — "Небывшая роза"; однако печатается оно без названия: "Ты, верно, чей-то муж и ты любовник чей-то...", 1963.) Как единый цикл стихи не публиковались.
    В 1971 г. Бобышев посвятил памяти Ахматовой цикл стихов "Траурные октавы".
    Найман Анатолий Генрихович (р. 1936) — поэт, прозаик, переводчик, эссеист, мемуарист. В 1959 г. окончил Ленинградский Технологический институт. "...Мы не декларировали направления, — пишет он о себе и о трех своих друзьях-поэтах, — не выпускали манифестов, не находились в оппозиции к другим группам, и если чему себя противопоставляли, то лишь вязкой бесформенности поэзии официальной или намеревающейся стать официальной. Ахматова однажды назвала нас "аввакумовцами" — за нежелание идти ни на какие уступки ради возможности опубликовать стихи и получить признание Союза писателей" (Найман, с. 101).
    Найман переводил поэзию трубадуров, старопровансальские и старофранцузские романы, а также Бодлера, Браунинга, Гельдерлина, Джона Донна, Т. С. Элиота, Э. Паунда. Первый сборник его стихов — "Стихотворения Анатолия Наймана" — вышел в 1989 г. в Нью-Йорке, с послесловием Бродского. Опубликованы также книги стихов "Облака в конце века" (Нью-Йорк, 1993), "Ритм руки" (М., 2000). В 1992 г. в Лондоне вышла книга прозы ""Статуя Командира" и другие рассказы", в 1999 г. — "Славный конец бесславных поколений", в 2000 г. — "Любовный интерес".
    Найман познакомился с Ахматовой осенью 1959 г. С конца 1962 г. был ее литературным секретарем. В 1964 г. вместе с ней переводил Леопарди. Ахматова о переводах Наймана и Бродского: "Оба работают отлично. Иосиф хорош, но вольничает; Толя, пожалуй, точнее" (Чуковская, т. 3, с. 311. 9 января 1966). Найман — адресат ряда стихотворений Ахматовой. Письма Ахматовой к Найману см. в изд.: Найман, а также: Ахматова 1996, т. 2, и Записные книжки. В Записных книжках имя А. Наймана присутствует постоянно; рукой Наймана в ахматовские дневники вписаны многие его стихи. Ахматова о стихах Наймана: "Правда, он хорош?" (Чуковская, т. 3, с. 95. 20 октября 1963). В дневнике Ахматовой есть план оставшегося неосуществленным юбилейного издания "Поэмы без героя" (1940- 1965) — "С предисловием Анатолия Наймана" (Записные книжки, с. 651). Найман был в числе тех, кто поддерживал Бродского в период травли и ссылки. "Толя для Бродского ложился костьми, он ведет себя героически...", — сказала Ахматова Л. Чуковкой 25 января 1964 г. (Чуковская, т. 3, с. 156). Дневник Чуковской отражает постоянное волнение Ахматовой за судьбу Наймана в это время (см., напр.: там же, с. 231, 12 июня 1964; с. 266, 28 февраля 1965).
    Найман — автор посвященных Ахматовой стихов, в их числе — цикл "Семь стихотворений памяти Анны Ахматовой". Автор книги "Рассказы об Анне Ахматовой", опубликованной в1989 г. в журнале "Новый мир" (№№ 1-3), а затем выходившей отдельными изданиями. вверх
    65. Горбаневская Наталья Евгеньевна — поэт, переводчик, журналист. С 1953 г. (с перерывами) изучала филологию в Москве; закончила заочное отделение филфака Ленинградского университета в 1964 г. Работала библиотекарем, библиографом, техническим переводчиком, редактором в бюро технической информации. С конца 1950-х гг. стихи Горбаневской распространялись в самиздате. Несколько стихотворений Горбаневской было опубликовано в советских периодических изданиях.
    Была машинисткой и распространителем самиздата, в частности, с декабря 1962 г. в течение нескольких месяцев систематически занималась распространением "Реквиема" Ахматовой (См.: Горбаневская Н. Как я порезала следователя // Русская мысль. 12 мая 1987. С. 13). 30 апреля 1968 г. Горбаневская основала и до своего ареста редактировала самиздатскую "Хронику текущих событий". В январе-феврале 1968 г. активно участвовала в сборе подписей в защиту Ю. Галанскова и А. Гинзбурга. 25 августа 1968 г. в числе восьми демонстрантов (Константин Бабицкий, Павел Литвинов, Лариса Богораз, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Татьяна Баева, Владимир Файнберг) вышла на Красную площадь с протестом против оккупации Чехословакии советскими войсками. Это событие описано в книге документальной прозы: Горбаневская Н. Полдень (Frankfurt / Main, 1970), ставшей известной в Советском Союзе. От расправы Горбаневскую на время спасло то, что у нее был грудной ребенок. Она была оставлена на свободе, признана невменяемой и отдана под опеку матери. 24 декабря 1969 г. Горбаневскую арестовали. При обыске у нее изъяли, в частности, экземпляр "Реквиема" — список рукой Горбаневской, к которому Ахматова сделала титульный лист-автограф. Горбаневская была заключена в Бутырскую тюрьму, а затем отправлена на принудительное лечение в психиатрическую лечебницу специального типа в Казани. Освобождена 22 февраля 1972 г. В декабре 1975 г. выехала за границу, с начала 1976 г. живет в Париже. Работала в редакции журнала "Континент" (до его перевода в Москву), с 1983 г. была заместителем главного редактора. Была внештатным сотрудником на радио "Свобода" (до увольнения в 1988 г.). С 1981 г. — сотрудник газеты "Русская мысль". Начиная с 1969 г., книги стихов Горбаневской регулярно выходят на Западе. В России первые сборники: Горбаневская Н. Набор. Март 1994- 1996. М., 1996; Горбаневская Н. Не спи на закате. СПб., 1996 (в сборник включены стихи 1956- 1994 гг.). Горбаневская много переводит восточноевропейских поэтов, в их числе — Чеслав Милош, Виктор Ворошильский, Томас Венцлова. (Сведения проверены и уточнены Н. Горбаневской.)
    С Ахматовой Горбаневская познакомилась в мае 1962 г. "...Ахматова учила не чистой поэтике, а обращению с поэтикой, обращению с поэзией. Я думаю, что долг нашего поколения перед Ахматовой еще не оплачен. <...> Поколение, которое действительно успело за эту руку, за ахматовский палец подержаться. Не просто из книг, а действительно, как у Микеланджело, перетянуть по этой ниточке, по жилочке, перетянуть в себя то, что было, эти ценности". (Горбаневская Н. Фигуры высшего пилотажа // Полухина В. Бродский глазами современников. СПб., 1997. С. 94, 96.) Ахматова присутствует во многих стихах Горбаневской: "Цвет вереска, чернильный блеск..." (1974), "Одна великолепная цитата..." (нач. 1990-х), "А в кругу этой петельки..." (нач. 1990-х), "Гнать человека..." (сер. 1990-х) и др. В ахматовском фонде Отдела рукописей РНБ, в папке "В ста зеркалах" хранится автограф стихотворения Горбаневской "Анне Ахматовой" ("Опять окончена поэма...", октябрь 1962. Опубликовано в приложении к книге: Лосиевский Игорь. Анна Всея Руси. Жизнеописание Анны Ахматовой. Харьков, 1996), а также титульный лист книги Горбаневской "Граница света. Стихи шестьдесят четвертого года" — машинопись с дарственной надписью автора Ахматовой от 29 января 1965 г. (Ф. 1073, ед. хр. 571). (См. также: Горбаневская Н. Ее голос. [Рецензия на изд.: Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. Из книги "Конец первой половины ХХ века". М., 1989] // Ахматовский сборник. 1. Париж, 1989); Горбаневская Н. "Знаешь, где он — твой уют?" [Рецензия на изд.: Попова Н. И., Рубинчик О. Е. Анна Ахматова и Фонтанный Дом. СПб., 2000] // Русская мысль, 14-20 декабря 2000.)
    Ахматова, считавшая Бродского, Наймана, Рейна и Бобышева литературной группой, говорила им: "Вам четверым нужна еще поэтесса. Возьмите Горбаневскую" (Найман, с. 101). В числе особенно ценимых Ахматовой стихотворений Горбаневской были — "Концерт для оркестра" (1962), "Как андерсовской армии солдат..." (1962), ""Не тронь меня!" — кричу прохожим..." (1964). В беседе с Чуковской Ахматова однажды сравнила Кушнера и Горбаневскую: "Изящен, — ответила она, т? ли с одобрением, т? ли с укором. — Интеллигентен, литературен, изящен. Однако я боюсь, нравится ему такое занятие: писать стихи. А вот эта женщина, — Анна Андреевна раскрыла сумочку и вынула листок со стихами Натальи Горбаневской, — ей не хочется, больно ей, но не писать она не может" (Чуковская, т.2, с. 243. 7 ноября 1964). вверх
    66. Ср. слова Ахматовой в передаче Г. Адамовича (разговор состоялся в 1965 г. в Париже): "Был недавно серебряный век русской поэзии, а теперь опять будет золотой. Я не преувеличиваю. У нас множество молодежи, которая только поэзией и живет. Пишут отличные стихи, но не желают печататься. Целыми днями, вечерами, ночами спорят о стихах, обсуждают стихи, читают стихи, — как бывало прежде, даже больше, чем прежде! Бродского вы читали? По-моему, это замечательный поэт и уже почти совсем зрелый" (Адамович Г. Мои встречи с Анной Ахматовой // Об Анне Ахматовой, с. 105). вверх
    67. Ср. слова Евтушенко: "Бродский был первым совершенно несоветским поэтом из тех, кто родился в советское время. А я был последним советским поэтом. Но советская власть сделала все сама, чтобы выбить из меня эту "советскость"" (Евтушенко Е. А. Волчий паспорт. М., 1998. С. 13).
    Евтушенко Евгений Александрович (р. 1933) — поэт, прозаик, критик, публицист, кинорежиссер. В 1951- 1954 гг. учился в Литературном институте им. М. Горького. Евтушенко был лидером молодой поэзии времен оттепели, самым популярным советским поэтом не только в Советском Союзе, но и за рубежом. Это было обусловлено прежде всего смелой гражданственностью его лирики. Среди его произведений — "Бабий Яр", "Наследники Сталина". Интерес к Евтушенко в то время был столь велик, что его стихи использовал для своей 13-й симфонии Д. Шостакович. Для стихов Евтушенко характерен революционный пафос и вера в возможность обновления социалистического строя, для его поведения — метание от дерзких поступков к жестам примирения с властями. Он выразил протест против вступления советских войск в Чехословакию в 1968 г., в 1974 г. выступил в защиту Солженицына — и он же на Пятом съезде Союза писателей подверг резкой самокритике свои произведения о сталинизме, написанные в 50-е гг. В 1962-1969 гг. Евтушенко был членом редколлегии журнала "Юность", в 1967-1981 входил в правление Союза писателей СССР. В 1984 г. получил Государственную премию СССР за поэму "Мама и нейтронная бомба" (1982). Годы перестройки — еще один пик общественной активности Евтушенко. В конце 1980-х гг. он — депутат Верховного Совета СССР. В 1990 г. вышла его книга "Политика — привилегия всех". В 1995 г. издана составленная Евтушенко антология поэзии ХХ столетия "Строфы века".
    В дневниках Ахматовой есть запись 1965 г., относящаяся к Евтушенко и Бродскому: "Вот в чем сила Иосифа: он несет то, чего никто не знал: Т. Элиота, Джон<а> Донна, Перселла — этих мощных великолепных англичан! Кого спрашивается несет Евтушенко? Себя, себя и еще раз себя" (Записные книжки, с. 695). Отзыв Ахматовой о стихах Евтушенко: "Почему никто не видит, что это просто очень плохой Маяковский" (указ. изд., с. 710). Однако в разговоре с Г. Адамовичем, защищавшим Евтушенко, Ахматова, "будто желая прекратить спор, сказала:
    — Вы напрасно стараетесь убедить меня, что Евтушенко очень талантлив. Это я знаю сама" (Об Анне Ахматовой, с. 105).
    О том, что какое-то общение между Ахматовой и Евтушенко было, свидетельствует, в частности, запись Чуковской от 29 октября 1960 г.: после публикации стихов Ахматовой в "Литературной газете" "звонил с восторгами Евтушенко..." (Чуковская, т. 2, с. 533). Евтушенко — автор стихотворения "Памяти Ахматовой" (1966) и стихотворения об Ахматовой "...Историю, как пыльную картину..." (1980-е).
    Вознесенский Андрей Андреевич (р. 1933) — поэт, прозаик. Окончил Московский архитектурный институт. Один из лидеров молодой поэзии 1960-х гг., был популярен за рубежом. Как и Евтушенко, выступал на эстрадах, трибунах, стадионах, привлекал толпы слушателей своей новаторской по форме поэзией, символизирующей обновление страны. На основе произведений Вознесенского Ю. Любимов поставил в Театре на Таганке спектакль "Антимиры", А. Рыбников написал рокоперу "Юнона и Авось", Р. Щедрин — "Поэторию". С 1967 г. Вознесенский — член правления Союза писателей СССР. В 1978 г. получил Государственную премию СССР. Вознесенский, как и Евтушенко, и Ахмадулина, был в числе тех, кто протестовал против осуждения Бродского. Участвовал в неподцензурном альманахе "Метрополь".
    28 мая 1965 г. Чуковская записала в дневнике мнение Ахматовой: "Разговор впал в обычную колею: вот мы сидим, недоумеваем, бранимся, а Вознесенский, Евтушенко и Ахмадулина имеют бешеный успех.
    — Надо признать, — сказала Анна Андреевна, — что все трое — виртуозные эстрадники. Мы судим их меркой поэзии. Между тем эстрадничество тоже искусство, но другое, к поэзии прямого отношения не имеющее. <...> Меня принудили прочесть "Озу" Вознесенского, какое это кощунство, какие выкрутасы..." (Чуковская, т. 3, с. 289).
    М. Алигер вспоминала: к Ахматовой приходил однажды при ней Андрей Вознесенский, "и разговор у них был добрый и дружеский — Анна Андреевна даже захотела сделать ему надпись на своей книге" (Алигер М. Указ. изд., с. 365). Ахматовой посмертно посвящены стихи Вознесенского "Книжный бум" ("Попробуйте купить Ахматову...") и "Соблазн". вверх
    68. Ахмадулина Белла (Изабелла) Ахатовна — поэт, прозаик, переводчик. В 1960 г. закончила Литературный институт им. Горького. Ее первый сборник "Струна" вышел в 1962 г., за ним последовали другие сборники. Ахмадулина начинала в группе "громких" молодых поэтов, но ее лирике не была свойственна открытая публицистичность. В 1959-1960 гг. ее стихи были опубликованы в самиздатском журнале "Синтаксис", в 1968 г. ее сборник вышел в эмигрантском издательстве "Посев". В 1979 г. Ахмадулина участвовала в выпуске альманаха "Метрополь", после чего в СССР ее долго не печатали. С конца 1980-х гг. книги Ахмадулиной выходят в России регулярно. См.: Ахмадулина Б. А. Сочинения: В 3-х тт. М., 1997. Произведения Ахмадулиной переведены на многие языки.
    Ахматова и Ахмадулина познакомились не позднее 1962 г. (см.: Чуковская, т. 2, с. 525. 5 октября 1962). О своем, отнюдь не близком, знакомстве с Ахматовой сама Ахмадулина рассказала в воспоминаниях "Всех обожаний бедствие огромно..." (Ахмадулина Б. А. Миг бытия. М., 1997).!! Из воспоминаний Н. Роскиной об Ахматовой: "Она рассказывала мне, что Ахмадулина была у нее трижды, желая почитать ей свои стихи, но все неудачно: каждый раз у Ахматовой начинался приступ стенокардии" (Воспоминания, с. 537). О первом сборнике стихов Ахмадулиной Ахматова сказала: "Полное разочарование. Полный провал" (Чуковская, т. 2, с. 496. 29 мая 1962). Однако посвященное ей стихотворение Ахмадулиной Анна Андреевна прочла Л. Чуковской (указ. изд., т. 3, с. 94. 20 октября 1963); вероятно, это было сохранившееся в ахматовской папке "В ста зеркалах" стихотворение "О черную доску стирался..." (1958). В 1964 г. Ахматова включила Ахмадулину в план посвященной ей юбилейной телепередачи: "Голоса молодых: Иосиф Бродский, В. Корнилов, Ахмадулина" (Записные книжки, с. 471).
    Памяти Ахматовой Ахмадулина посвятила стихотворение "Строка" (1968), "Снимок" (1971), "Я завидую ей — молодой..." (1974); памяти Цветаевой, Пастернака и Ахматовой — стихотворение "Четверть века, Марина, тому..." (1966). вверх
    69. Гнедич Татьяна Григорьевна (1907-1976) — поэт, переводчик. В 1944-1956 гг. находилась в заключении. Во время почти двухлетнего пребывания в одиночной камере перевела "Дон Жуана" Байрона (см.: Байрон Д. Г. Дон Жуан. М.-Л., 1959; то же: М., 1988). Тогда же "тюремный" перевод был послан на отзыв профессору А. А. Смирнову. "Отзыв был: гениально!" (Усова Г. Подвиг. Татьяна Григорьевна Гнедич // Писатели — жертвы политических репрессий. Вып. 1. СПб., 1993. С. 162). Однако тюремная слава не смягчила приговор. Вернувшись после десяти лет лагерей в Лениград, Гнедич организовала семинар ангилйской поэзии. Говоря о центрах, собирающих литературную молодежь, В. Б. Кривулин вспоминал: "...возник царскосельский кружок поэтов и переводчиков вокруг Татьяны Гнедич, на чьей квартире с начала 60-х до середины 70-х регулярно собираются поэты "новой волны" Виктор Ширали, Константин Кузьминский, Борис Куприянов <...> и др." (Кривулин В. Б. Золотой век самиздата // Самиздат века. Минск-Москва, 1997. С. 347). В 1977 г. в Лениграде вышла книга стихов Гнедич "Этюды и сонеты".
    А. Ахматова и Т. Гнедич были знакомы. Известно, что 18 сентября 1944 г. (незадолго до ареста Татьяны Григорьевны) Ахматова присутствовала на вечере Гнедич в Ленинградском Доме писателей (Островская С.К. Встречи с Ахматовой (1944-1946) // Вестник РХД. № 156. С. 169). В 1965 г. Ахматова записала в дневнике план несостоявшегося "вечера переводов", на котором должны были прозвучать ее стихи на разных языках: "Татьяна Гнедич — англ<ийские> переводы" (Записные книжки, с. 618). Памяти Ахматовой Гнедич посвятила стихи "Она молчит, венчаная Камена..." (1966) и "Еще цветы прощанья темно-ярки..." (1970) (см.: И в скольких жила зеркалах). вверх
    70. Дикман Минна Исаевна (1919-1989) — сотрудница Ленинградского отделения издательства "Советский писатель". Ею подготовлены издания Ф. Сологуба в Большой серии "Библиотеки поэта" (1975, 1978), совместно с Д. Е. Максимовым — книга В. Брюсова "Стихотворения и поэмы" (Л., 1961). М.И. Дикман — редактор последнего прижизненного сборника Ахматовой "Бег времени" (М., 1965). вверх
    71. Ср. письмо Ахматовой к Л. Чуковской (от 21 июля 1964) и дневниковые записи Л. Чуковской, подготовившей первоначальный вариант издания, каким его хотела видеть Ахматова.
    "Дорогая Лидия Корнеевна!
    <...> Завтра приедет редактор моего двухтомника Дикман, и возникнет первый разговор о тексте. Обе папки — памятник вашего трудолюбия и вашей ангельской доброты ко мне — всегда со мной, как вы велели..." (Чуковская, т. 3, с. 237).
    Запись Л. Чуковской от 11 ноября 1964 г.: "Анна Андреевна заговорила о "Беге времени" сама.
    — Минна Исаевна Дикман просила меня познакомить ее с вами. Но я эту просьбу тактично отклонила. Не хочу, чтобы вы с нею встретились. Я более сговорчива, чем вы, и на многое уже согласилась. Вы — не согласились бы.
    <...>
    — Она уже выкинула 700 строк, — пояснила Анна Андреевна, — и я не сопротивлялась.
    <...>
    — Минна Исаевна Дикман не сочла нужным скрыть от меня, что любит мои ранние стихи. Поздние — "не очень". Подходящий редактор для "Бега времени". Не правда ли?" (там же, с. 252- 254).
    Запись от 18 ноября 1964 г.: "От "Реквиема" в книге осталось всего два стихотворения; "Поэма без героя" и "Путем всея земли" посланы на дополнительное рассмотрение в Москву... (Это значит, весь отдел разрушен. Уничтожено подводное единство трех поэм.) К семист?м уже прежде выкинутых строк прибавилось еще сколько-то. <...>
    — Я уже на все согласилась, — отчетливо выговорила Анна Андреевна. — Только если "Поэму без героя" не напечатают, верну деньги и потребую книгу обратно" (там же, с. 262- 263).
    В результате вышло однотомное издание, в котором не было "Реквиема" и поэмы "Путем всея земли", а из "Поэмы без героя" была опубликована только первая часть — "Девятьсот тринадцатый год".
    Различные подготовительные варианты сборника "Бег времени" см. в изд.: Гончарова Н. Г. "Фаты либелей" Анны Ахматовой. М.- СПб., 2000. Один из вариантов "Бега времени" хранится в МА (ф. 1, оп. 1, д. 27): машинопись с редакторской правкой (б/д), внутренние рецензии И. Авраменко (19 мая 1964) и Е. Книпович. вверх
    72. Имеется в виду Анна Генриховна Каминская (см. примеч. 12, с. 103). О характере отношений Ахматовой и Анны Каминской свидетельствуют, в частности, Записные книжки, например, запись, сделанная Ахматовой во время ее пребывания в московской Боткинской больнице осенью 1965 г.: "Сегодня, в понедельник, — последний Анин день. Она была очень добра ко мне, приходила в больницу к 9-ти утра, ходила, как за своей.
    Мне будет плохо без нее, но отрадно видеть такой пример душевного величия. <...>
    Аня — осталась. Ура!" (указ. изд., с. 687).
    В дневнике Ахматовой есть план книги "А<хматова> в Л<енинград>е", предполагающий участие в этом (неосуществившемся) издании А. Г. Каминской:
    "I. Фонтанный Дом:
    <...> Белый зал. (А. Каминская.) <...>
    VI. Кр<асная> Конница. Мнимый собор (Каминская)" (там же, с. 544. 1964 г.).
    Предполагая возможность юбилейного выпуска "Поэмы без героя", Ахматова включила в составленный ею план издания "Истор<ико>-арх<ивную> справку о Ф<онтанном> Доме Анны Каминской" (там же, с. 651. 1965 г.). Об истории Шереметевского дворца см.: Каминская А. Г. Жизнь Фонтанного дома // Ленинградская панорама. 1988. № 6. вверх
    73. Сын Ахматовой — Лев Николаевич Гумилев (1912 — 1992), историк и географ, специалист по истории народов Центральной Азии, доктор исторических (1961) и географических (1970-е) наук, автор многих книг. Был четырежды арестован, в общей сложности провел в тюрьмах и лагерях около 15 лет (об этом см.: "...Иначе поэта нет" (Беседа Л. Э. Варустина с Л. Н. Гумилевым) // Звезда, 1989, № 6). Об усилиях Ахматовой спасти сына см.: Чуковская, т. 1, 2; журнал "Источник",1999, №1 (письмо Ахматовой Сталину,1935 г.). О том же, а также о сложных отношениях Ахматовой с сыном: Герштейн, глава "Анна Ахматова и Лев Гумилев"; Попова Н. И., Рубинчик О. Е. Анна Ахматова и Фонтанный Дом. СПб., 2000. С. 63- 70, 75- 76, 118- 120. См. также: Волков, с. 245, 253-254.
    О сыне — стихотворение Ахматовой 1912 г. "Загорелись иглы венчика...", поэма "Реквием" (1935-1940), цикл "Черепки" (1930-е, 1958). вверх
    74. Будкой Ахматова называла маленький дачный домик под Лениградом, в поселке Комарово (ул. Осипенко, д. 5), который в 1955 г. выделил ей Литфонд. вверх
    75. Гитович Александр Ильич (1909-1966) — поэт, переводчик. Первая публикация — в смоленской газете "Рабочий путь" в 1924 г. В 1927 г. переехал из Смоленска в Ленинград, где вступил в литературную группу "Смена" (руководитель — В. Саянов, члены — Б. Корнилов, О. Берггольц, Б. Лихарев и др.). В 1931 г. вышла первая книга стихов Гитовича "Мы входим в Пишпек" (М.-Л.). В 1931- 1932 гг. Гитович служил в полку конной артиллерии, в 1934 г. выпустил сборник "Артполк". В конце 1930-х гг. Гитович возглавил при Ленинградском Доме писателей объединение молодых поэтов, где занимались В. Шефнер, А. Чивилихин и др. В 1940 г. был в числе литераторов, вступившихся за арестованного Заболоцкого: послал письмо в Прокуратуру. Во время Великой Отечественной войны служил в ополчении, был военным корреспондентом. Участвовал в войне с Японией. В числе его зрелых книг — "Звезда над рекой" (М.-Л., 1962), "Зимние послания друзьям" (М.- Л., 1965). См. также книги его переводов: Из китайской и корейской поэзии. М., 1958; Лирика житейских классиков. Л., 1962. В 1990 г. вышла книга Гитовича "Избранное".
    "Хороши стихи Липкина, Корнилова и Гитовича", — записал со слов Ахматовой Е. Осетров ("Грядущее, созревшее в прошедшем" (Беседа с Анной Ахматовой) // ВЛ, 1965, № 4, с. 187). "Гитович — поэт высокой дисциплины стиха", — цитирует слова Ахматовой Д. Хренков (Хренков Дм. Александр Гитович. Л., 1969. С. 127). "Благодарю за великого "Лисао". Перевод очень хорош", — написала Гитовичу Ахматова по поводу его перевода поэмы древнекитайского поэта Цюй Юаня (Хренков Д. Т. Анна Ахматова в Петербурге — Петрограде — Ленинграде. Л., 1989. С. 165).
    Ахматова и Гитович познакомились не позднее 1940 г. К этому году относится дарственная надпись на хранящейся в библиотеке Ахматовой в МА (инв. № А- 3615) книге Гитовича "Город в горах" (Л., 1939): "Анне Андреевне / Ахматовой — / в знак искреннего и / глубокого уважения — / Ал. Гитович / 25/Х 40 г.". С середины 1950-х гг. общение Ахматовой с А. И. Гитовичем и его женой Сильвой Соломоновной Гитович стало особенно тесным, т. к. их дачи в Комарово находились на одном участке и Сильва Соломоновна часто ухаживала за Ахматовой (см.: Гитович С. С. Об Анне Андреевне // Об Анне Ахматовой). Отношения были добрососедскими, что подразумевает и возможность ссор: "Рассказала про дачного своего соседа, Гитовича. Она с ним поссорилась.
    — Он нахамил Николаю Ивановичу Харджиеву, который приехал меня навестить. А потом, в отдельности, мне. Пьяный, конечно. Он пьян уже лет двадцать. Представьте себе, все его защищают. Говорят, он это из ревности. Но я думаю, ревнуют жен или любовниц, а если человек ревнует чужую соседскую старушку, то его следует запереть в пробковую комнату... Я очень люблю Сильву, с ней я по-прежнему, а с ним мириться не буду. Но сейчас ему худо, он лежит носом к стенке, я даже хочу просить девочек, чтобы дали ему какие-нибудь переводы.
    (Гитовича прорабатывают за стихи, где говорится, что он-то не варвар и потому любит Пикассо. "А, значит, мы варвары!")" (Чуковская, т. 3, с. 40- 41. 18 мая 1963).
    В библиотеке Ахматовой в МА находится книга Гитовича "Зимние послания друзьям" (М.- Л., 1965) с инскриптом: "Анне Ахматовой — / сквозь бинты — / Ал. Гитович / 10. 12. 65 г. / Комарово" (инв. А- 3616). В МА хранится также книга Ахматовой "Стихотворения" (М., 1958) с дарственной надписью: "Александру Гитовичу / чудесному поэту / и / милому другу / Ахматова / 9 янв. 1959 / Ленинград" (инв. № 580).
    В записной книжке Гитовича среди записей об Ахматовой есть такая: "Я многим обязан этому знакомству. Я впервые воочию увидел верноподданного того мирового государства поэзии, которое до этого было для меня лишь смутным и дымчатым в своей нереальности.
    Анна Андреевна Ахматова, а ведь она женщина, оказалась тем не менее рыцарем русской поэзии, который, в отличие от Дон Кихота, побеждает. Ее живая жизнь есть гордость ее страны, ее языка" (Хренков Д. Т. Анна Ахматова в Петербурге — Петрограде — Ленинграде. Л., 1989. С. 175).
    Об Ахматовой стихотворение Гитовича 1960 г. "Другу" (посвящено Б. М. Лихареву); в 1966 г. Гитович написал стихотворение "Памяти Анны Ахматовой" (см.: Об Анне Ахматовой). вверх
    76. Дудин Михаил Александрович (1916- 1993) — поэт, переводчик. По окончании Ивановской текстильной фабрики-школы работал в молодежной газете. Участник Финской и Великой Отечественной войны. В 1940 г. вышел первый сборник стихов Дудина "Ливень", за ним — еще ряд сборников. Главная книга Дудина — "Книга лирики" (??, 1986). В 1992 г. вышел его сборник "Грешные рифмы", в котором были собраны ходившие в списках эпиграммы, частушки и т. п. Дудин переводил с грузинского, армянского, украинского, башкирского, шведского. Широко издавался, имел высокие награды и звания, был депутатом Верховного Совета РСФСР двух созывов. По его инициативе вокруг Ленинграда был создан Зеленый пояс славы, в Ленинграде был основан музей защитников Ханко. В годы перестройки многое переосмыслил в своем творчестве, см. вышедший в 1995 г. сборник "Дорогой крови по дороге к Богу".
    Ахматова и Дудин познакомились не позднее 1946 г.: 2 апреля 1946 г. оба принимали участие в вечере поэтов, состоявшемся в Колонном зале в Кремле, и вместе с Прокофьевым, Саяновым и Брауном ехали в Москву на поезде "Красная стрела" (см.: Любимова А. В. Из дневника // Воспоминания, с. 429). Видимо, этот эпизод вспоминал Дудин, когда писал: "Как-то мне довелось вместе с ней ехать из Ленинграда в Москву в одном купе "Красной стрелы". Мы были знакомы раньше, но особенно близко судьба нас не сталкивала. Не помню, о чем мы говорили тогда, в памяти сохранилась одна фраза, сказанная Анной Андреевной: "Мы, поэты, — люди голые, у нас все видно, поэтому нам надо позаботиться о том, чтобы мы выглядели пристойно"" (Дудин М. Души высокая свобода. [Вступительная статья] // Ахматова 1987, т. 1, с. 6). Но еще до этой совместной поездки, 22 июня 1945 г., Ахматова благожелательно отозвалась о Дудине в разговоре с Любимовой (Воспоминания, с. 424).
    В связи с делом Бродского Л. Чуковская отмечала: "8 мая 1964 года Гранин написал заступническое письмо Руденко, а впоследствии, вместе с М. Дудиным, посетил секретаря ЦК по идеологии П. Н. Демичева" (там же, с. 416, примеч.). В 1965 г. Ахматова обращалась к Дудину — как к одному из руководителей Правления Ленинградского отделения Союза писателей — с просьбой о приеме А. Наймана в Групком, чтобы он официально считался переводчиком, т. е. "трудящимся". Ее просьба была выполнена (Чуковская, т. 3, с. 266, 282. 28 февраля и 10 мая 1965).
    В 1965 г. Ахматова записала в дневнике:
    "В апреле 1965 г. (11-ое?)
    по радио с вступленьем Дудина..." (Записные книжки, с. 618).
    Н. Н. Глен вспоминает, как зимой 1959 г., когда она навестила Ахматову в Доме творчества в Комарове, Ахматова при ней сочинила строфу — возражение на стихи Дудина: "Да, вы знаете, в сегодняшней газете стихи Дудина, и он пишет, что у сосен медный звон, что сосны медные. Это неправда, посмотрите — какие же они медные. Я их хорошо знаю, я их всегда в Будке слушаю" (Глен Н. Вокруг старых записей // Воспоминания, с. 632). Эта строфа с первой строкой "Неправда, не медный, неправда, не звон..." и с эпиграфом из стихотворения Дудина 31 декабря 1959 г. была записана Ахматовой в дневнике (Записные книжки, с. 73).     В 1973 г. Дудин посвятил Ахматовой стихотворение "Летят года, как междометья...", в 1986 г. — "Надпись на книге А. А. Ахматовой". В 1988 г. Дудин возглавил Комиссию по литературному наследию Ахматовой при Союзе писателей СССР. Как сообщила комментатору вдова поэта И. Н. Тарсанова, в преддверии 100-летия со дня рождения Ахматовой Дудин написал письмо в Отдел культуры ЦК КПСС, в котором заявил, что невозможно проводить юбилейные дни, если не будет отменено ждановское постановление. Вскоре постановление было отменено (см. примеч. 4, с. 99-100). На Ахматовских чтениях в Москве Дудин выступил с речью "Невеселые признания при радостном событии", в которой вспомнил доклад Жданова в 1946 г. на собрании художественной интеллигенции в Смольном: "Помню, как актовый зал Смольного настороженно молчал, угнетенный и оскорбленный всей тяжестью диктата. Никто не возразил, никто не заступился ни за Ахматову, ни за Зощенко, ни за Александра Хазина. Зато нашлись подъелдыки и подхалимы, нашлись подпевалы палачей и диктаторов, одобрившие это решение" (Царственное слово. Ахматовские чтения. Вып. 1. М., 1992. С. 6). Дудин был одним из инициаторов создания Музея Анны Ахматовой в Фонтанном Доме, который открылся в 1989 г. вверх
    77. Хренков Дмитрий Терентьевич (р. 1919) — критик, автор книг о С. Орлове, Б. Лихареве, М. Дудине, О. Берггольц и др.
    Сведения о времени знакомства Хренкова с Ахматовой противоречивы: в своих воспоминаниях он то называет годом начала их общения 1965 г., то пишет, что бывал у Ахматовой еще в Фонтанном Доме (Хренков Д. Т. Анна Ахматова в Петербурге — Петрограде — Ленинграде. Л., 1989. С. 7-8, 182). В январе 1965 г. Хренков был назначен главным редактором Лениздата. По его утверждению, тогда же Ахматова через его фронтового товарища А. Гитовича выразила желание с ним познакомиться: "Видимо, она в числе первых узнала о том, что Лениздат скрепил свой союз с Гитовичем, и тогда проявила интерес к нашему издательству. <...> ...я хотел предложить ей издаться у нас. <...> Но наше издательство особое, партийное. Далеко не все в нем решали директор и главный редактор. Вот почему приходилось предварительно обговаривать иное издание с бесконечным количеством разных партийных чиновников не только в Ленинграде, но и в Москве" (там же, с. 7- 8, 12- 13). После выхода "Бега времени" Хренков предложил Ахматовой выпустить в Лениздате сборник, включающий в себя не только стихи, но и прозу — чтобы не повторять предыдущее издание. "...Она выставила свои условия: прозаическую часть книги должна готовить известный литературовед и старая приятельница Анны Андреевны Э. Г. Герштейн, поэтическую — Л. К. Чуковская. <...> Герштейн выполнила свою работу безупречно, а вот с поэтическим разделом начались осложнения <...> Дело в том, что из "Бега времени" ленинградский горлит по одному ему известным соображениям снял довольно много стихов. Это обеднило книгу. Естественно, что Л. К. Чуковская хотела, чтобы эти стихи появились в нашем сборнике. Но не тут-то было. Снова начались наши хождения по инстанциям <...> Книга несколько раз переверстывалась. Борьба продолжлась. Но в ту пору она была неравной. Этого не могла понять Л. К. Чуковская. Сперва она не соглашалась на сокращения. А потом тучи сгустились над ее собственной головой: она была вдруг исключена из Союза писателей. <...> Мы смогли Л. К. Чуковскую отблагодарить за работу, но лишились и ее помощи, и вступительной статьи к сборнику Корнея Ивановича Чуковского, которая так нужна была в те времена" (там же, с. 20- 21). В результате книга под названием "Стихи и проза" вышла только в 1976 г. Поэтический отдел в ней составил, использовав работу Л. Чуковской, Б. Друян, предисловие написал сам Хренков.
    В дневниках Ахматовой имя Хренкова — с обозначением "Мой редактор" — впервые появилось в 1964 г. (Записные книжки, с. 558). В сентябре 1965 г. Ахматова записала: "Хренков просит к 21-му отобрать стихи в сборник в Лениздате. Как мне не хочется с ними возиться, как хочется от них отдохнуть, даже забыть. Это значит опять думать — "нельзя" — "можно", "лучше это", "или то". Какие это опустошающие мысли, как вредно быть собственным критиком, цензором, палачом..." (там же, с. 669). 2 февраля 1966 г. Ахматова записала в дневнике: "Новый план (предложить Хренкову)"; к 60-летию своей литературной деятельности (1967 г.) она хотела видеть опубликованной книгу посвященных ей стихов, статей о своем творчестве, лучших своих портретов и фотографий (там же, с. 706-708). Этот "новый план", как и многие литературные планы Ахматовой, остался неосуществленным.
    В "Литературной газете" были опубликованы два интервью, данных Ахматовой Хренкову: 25 июня 1964 г. маленькая заметка без указания автора — "Неувядаемость. К 75-летию Анны Ахматовой" (подробно об этом: Хренков Д. Т., указ. изд., с. 188-191) ; 23 ноября 1965 г. — "Тайны ремесла".
    См. также воспоминания Хренкова об Ахматовой: глава "Комаровские диалоги" в его книге "Дорогие спутники мои" (М., 1975); глава "Об Анне Ахматовой" в его книге "День за днем" (Л., 1984). вверх
    78. Рождественский Роберт Иванович (1932 — 1994) — поэт, переводчик. В 1956 г. закончил Литературный институт имени Горького. В 1950 г. начал публиковаться, в 1955 г. вышел его первый сборник "Флаги весны". Рождественскому была свойственна открытая публицистичность в сочетании с верой в историческую справедливость советского строя. В 1960-е — 1970-е гг. он пользовался широкой известностью. С 1965 г. Рождественский был членом правления Союза писателей РСФСР, с 1971 г. — правления секретариата Союза писателей СССР. В 1972 г. получил премию им. Ленинского комсомола, в 1979 г. — Государственную премию СССР. См.: Рождественский Р. Д. Собр. соч.: В 3 тт. М., 1985; Последние стихи Роберта Рождественского. М., 1994.
    Когда Л. Чуковская спросила Ахматову, нравятся ли ей стихи Рождественского, Ахматова ответила: "Не читала и читать не стану! Поэт — это человек, наделенный обостренным филологическим слухом. А у него английское имя при поповской фамилии. И он не слышит. Какие уж тут стихи!" (Чуковская, т. 3, с. 189. 22 марта 1964). вверх
    79. О чтении Ахматовой латинского поэта Горация — как в подлиннике, так и в переводах — см. примеч. 5 на с. 175-176. вверх
    80. "Даже несмотря на то что я хорошо знал поэму, я не мог бы сказать, какие именно песни она выбрала, поскольку, хоть она и читала по-английски, ее произношение было таким, что я не мог понять ничего, за исключением одного или двух слов. <...> Чтобы скрыть свое замешательство, я поднялся и выглянул из окна. Позднее я сообразил, что, может быть, именно так мы декламируем классическую греческую или латинскую поэзию" (Берлин И. Из воспоминаний "Встречи с русскими писателями" // Воспоминания, с. 442).
    Об И. Берлине см. примеч. 88, с. 142-143. вверх
    81. О значении для Ахматовой творчества Шекспира см. примеч. 4, с. 174-175. вверх
    82. Ср.: "С осени 1927 стала самостоятельно учить английский язык (Фонт<анный> Дом) — через 1/2 года читала Теккерея pendant [с параллельным текстом — О. Р.]. (После Кисловодска) — Байрона (для Пушкина), потом — Китса, Браунинга.
    Летом 1915 в Слепневе читала Расина. (Теперь, <в> 1965, — Донна и Элиота. Всегда Шекспира.)" (Записные книжки, с. 667).
    "Потрясающий Джон Донн (О призраке, приходящем к своей возлюбленной, когда она с другим). Перевод И. Б<родского>". (там же, с. 659). Имеется в виду стихотворение Д. Донна "Посещение". Пер. Бродского см. в изд: Бродский И. А. Соч. Т. III. СПб., 1994. вверх
    83. Имя поэта, драматурга, публициста Томаса Стернза Элиота (1888- 1965) Ахматова узнала еще в период его первой славы. 2 июня 1927 г. Лукницкий записал: "АА сказала мне вчера, что фамилию знаменитого английского поэта Эллиота она слышит впервые. Спросили Л. Н. Замятину — она тоже никогда не слышала. Вечером АА спросила Н. Гуковскую. Та тоже не слышала" (Лукницкий, т. 2, с. 263).
    В 1948 г. Элиот получил Нобелевскую премию. Вяч. Вс. Иванов вспоминает: "Летом 1949 г. Пастернак рассказывал: "Как-то мне подарили "Четыре квартета" Т. С. Элиота, и я увидел, что для этого нужно другое знание языка: нужно ходить по улицам, ездить на подножках трамваев. И я подарил эту книгу Ахматовой. Представьте, она все это поняла!"" (Иванов Вяч. Вс. С. 474).
    В 1960-е гг. интерес Ахматовой к Элиоту проявился в ее общении с молодыми поэтами: Бродским (см. прим. № ?? на с. ??), Найманом. 15 февраля 1965 г. Ахматова пишет Бродскому о его стихах "На смерть Т. С. Элиота" (1965): "...Мне даже светло от мысли, что они существуют" (Ахматова 1996, с. 254). 6 февраля, лежа в больнице, Ахматова делает запись о Наймане: "Его интересные переводы Элиота (из Четырех квартетов)" (Записные книжки, с. 708). Найман вспоминает: "Наши разговоры не раз касались Т. С. Элиота: в 60-е годы оживился интерес к нему, его словно бы догнало эхо нобелевского лауреатства. Пришло его время, короткое, сфокусированным пучком света высветившее фигуру, стали актуальны идеи, переиздавались статьи. Он родился на год раньше ее и умер на год раньше. Она заговорила о нем <...> за несколько дней до его смерти. <...> "Бедный, годами служил в банке, как тяжело ему было. Ну хоть в старости — признание, слава". <...> Я переводил тогда главу из "Бесплодной земли", потом главу из "Четырех квартетов". В "Четырех квартетах" она отметила строчки:

The only wisdom we can hope to acquire
Is the wisdom of humility: humility is endless.

    (Единственная мудрость, достижения которой мы можем чаять, это мудрость смирения: смирение — бесконечно.) Часто повторяла: "Humility is endless"" (Найман, с. 44-45).
    В 1965 г., в августе, который Ахматова всю жизнь считала для себя месяцем потерь, она записала в дневнике слова Элиота о смирении и прокомментировала их так: "В этот месяц, когда я, кажется, нуждалась в утешении, мне прислал его только — Элиот..." (Записные книжки, с. 654).
    Другие слова из поэмы Элиота "Четыре квартета" (часть "Ист Коукер"): "In my beginning is my end" — "В моем начале мой конец", — Ахматова взяла в качестве эпиграфа к части "Решка" в "Поэме без героя". вверх
    84. См. примеч. 23, с. 112; с. 90; примеч. 63-64, с. 220. вверх
    85. В июне 1965 г. Ахматова побывала в Англии для получения почетного звания доктора honoris causa, которое присвоил ей Оксфордский университет, а потом заехала на три дня в Париж. Об этой поездке см.: Хейт, с. 200-203. вверх
    86. Такие слова К. Леонтьева комментатору неизвестны. Размышления Леонтьева об Италии (в подобном ключе) можно прочесть в его статье "Племенная политика как орудие всемирной революции" (Леонтьев К. Собр. соч.: В [9-ти тт.]. Т. 6. М., 1912. С. 161. В др. изд.: Национальная политика как орудие современной революции). вверх
    87. Из интервью Ахматовой, данного М. Ольшевскому (Ардову): "Британские впечатления? Мне показалось, что англичане гораздо милее и приветливее у себя на родине, чем в гостях. От викторианской чопорности в них ничего не осталось. Что, впрочем, не удивительно — прошло шестьдесят лет" (Ольшевский М. Мысли, планы, дела... Беседа с Анной Ахматовой // Смена, 1965, 6 июля, с. 2). вверх
    88. Берлин Исайя (1909-1997) — английский историк, философ и литературовед российского происхождения. В 1957 г. за свой вклад в историю философии и культуры Берлин был посвящен в рыцарское звание, удостоен титула "сэр". В 1966-1975 гг. он был главой одного из Оксфордских колледжей, в 1974-1978 гг. — президентом Британской Академии. Его труды, изданные по-русски: Четыре эссе о свободе. Лондон, 1992; Берлин И. Философия свободы. Европа. М., 2001; История свободы. Россия. М., 2001; и др.
    Берлин побывал в гостях у Ахматовой в Фонтанном Доме 16 ноября 1945 и 4 (или 5) января 1946 г., когда он был временным сотрудником британского посольства в Москве. Во время встречи 16 ноября Ахматова прочла ему "Поэму без героя" и "Реквием", рассказала об арестах сына, о гибели Мандельштама... "По мере того, как уходила ночь, Ахматова становилась все более и более одушевленной. Она задавала мне вопросы о моей личной жизни. Я отвечал ей с исчерпывающей полнотой и свободой, как будто она располагала правом знать все обо мне. <...> Никто никогда не рассказывал мне вслух ничего, что могло бы хоть отчасти сравниться с тем, что она поведала мне о безысходной трагедии ее жизни. До сих пор само воспоминание об этом настолько ярко, что вызывает боль" (Берлин Исайя. Из воспоминаний "Встречи с русскими писателями" // Воспоминания, с. 446, 448). Проезжая на обратном пути из Советского Союза через Ленинград в Хельсинки, Берлин зашел к Ахматовой попрощаться. Во время этих встреч Ахматова подарила и надписала ему свои книги. В сборнике "Из шести книг. Стихотворения Анны Ахматовой" (Л., 1940), кроме дарственной надписи, было записано стихотворение "Истлевают звуки в эфире..." (20 декабря 1945). Впоследствии оно вошло в цикл "Cinque" — "Пять" (итал.) (1945-1946), стихи которого обращены к Берлину, как и стихи цикла "Шиповник цветет" (1946-1964). Образ Гостя из будущего в "Поэме без героя" также связан с Берлинoм. "Тот факт, что мое посещение настолько повлияло на Ахматову, во многом объясняется, как мне кажется, тем обстоятельством, что я явился всего лишь вторым человеком из-за границы, с которым она встретилась после первой мировой войны. Мне кажется, что я был первым человеком, приехавшим из внешнего мира, который разговаривал на ее языке и смог привезти ей известия о том мире, от которого она была столько лет отрезана" (там же, с. 449).
    Встречи с Берлинoм Ахматова считала одной из причин ждановского постановления и нового ареста сына в 1949 г. Для этого были основания: по сообщению ознакомившегося с ее "делом" бывшего генерала КГБ О. Калугина, в 1945 г. у органов возникло подозрение, что Ахматова "английский шпион": "Ахматова становится объектом тщательной проверки, но на наш, чекистский, лад" (Калугин О. Дело КГБ на Анну Ахматову // Госбезопасность и литература на опыте России и Германии. М., 1994. С. 15).
    "Во время моего следующего посещения Советского Союза в 1956 году, — вспоминал Берлин, — я не видел Ахматову. Пастернак сказал мне, что, хотя Анна Андреевна и хотела со мною встретиться, ее сын <...> только недавно вышел из лагеря и она поэтому опасалась встречаться с иностранцами. <...> В тот же день позднее я позвонил Ахматовой" (там же, с. 450).
    По свидетельству А. Хейт, во время следующей встречи, происшедшей в 1965 г. в Англии, Ахматова сказала Берлину: ""Раньше я была знаменита в России, но не за границей. Все это — Италия, Оксфорд... ваших рук дело?" Берлин, несколько обескураженный ее верой в его могущество, отверг это предположение" (Хейт, с. 201).
    Книги, подаренные Ахматовой Берлину в 1945, 1946 и 1965 гг., после его смерти были переданы в МА леди Берлин (инв. № 3208-3216). В МА хранится также видеоинтервью сэра Исайи Берлина об Ахматовой, данное сотрудникам Центрального телевидения (1989); заключая свой рассказ о встрече с Ахматовой в Ленинграде, Берлин сказал: "Это был самый замечательный момент в моей жизни. Моя встреча с ней... Более замечательного в моей жизни никогда не было... Я был счастлив, я был горд, я был очень глубоко и на всю жизнь тронут". вверх
    89. Ср. слова Ахматовой из интервью М. Ольшевскому: "Сама церемония не может не произвести впечатления на человека, знающего, что все это, до мельчайших подробностей, происходило точно так же и много веков назад" (Смена, 1965, 6 июля. С. 2). вверх
    90. "Году в 65-ом у меня возникла идея такого журнала; я нагло обратился за стихами к Ахматовой, и она даже что-то дала. Журнал должен был называться "Возрождение", но ни одного номера так и не вышло" (Кулаков Владислав — Кривулин Виктор. Поэзия — это разговор самого языка. [Интервью В. Кривулина] // НЛО. № 14 (1995). С. 231). вверх
    91. "Северные элегии", первая из которых называется "Предыстория" (1945), были написаны Ахматовой не в1960-е гг., а в 1921-1955 гг. Лишь неоконченная "Седьмая элегия" создавалась в 1958-1964 гг. (см.: Ахматова А. А. "Я голос ваш...". М., 1989. С. 297- 298. Под загл. "Из Седьмой Северной элегии", публ. В. А. Черных). вверх
    92. Такие стихи комментатору неизвестны. вверх
    93. Максимов Дмитрий Евгеньевич (1904 — 1987) — историк русской литературы, автор книг о Брюсове, Блоке, Лермонтове, профессор Ленинградского университета. В 1933 г. был выслан из Ленинграда на три года в Нарымский край, однако благодаря вмешательству В. Д. Бонч-Бруевича через десять месяцев вернулся в Ленинград. Его занятия русским символизмом в 1930-е — начале 1950-х гг. требовали большой самоотверженности: "Что и говорить: издание Бр<юсо>ва — дело кровопролитное", — писал он 13 января 1952 г. И. М. Брюсовой (Азадовский К. М,, Лавров А. В. Памяти Д. Е. Максимова // Литературное наследство. Валерий Брюсов и его корреспонденты. Т. 98, кн. 2. М., 1994. С. 588). С 1954 г. на протяжении многих лет Максимов вел в Университете первый в стране "блоковский семинар", ставший центром изучения русской литературы начала ХХ в. Из этого семинара вышли многие известные ныне специалисты по Серебряному веку. "...Хотелось бы подчеркнуть, — пишет Е. А. Кумпан, — что все, связанное с изучением начала ХХ века, в Тарту восходило к "школе" Д. Е. Максимова и отчасти курировалось им" (Кумпан Е. Наши старики // История ленинградской неподцензурной литературы. 1950 — 1980-е годы. СПб., 2000. С. 31-32).
    Ахматова и Максимов познакомились в 1936 г. Их общение продолжалось до смерти Ахматовой. В 1940 г. Л. Чуковская зафиксировала возмущение Ахматовой по поводу того, что в своей книге "Поэзия Валерия Брюсова" (1940) Максимов написал, будто Гумилев относился к Брюсову как почтительный ученик (Чуковская, т. 1, с. 214, 22 октября 1940; с. 335- 336, прим. № 96. См. также прим. о Брюсове в данном изд. на с.??). Однако впоследствии Ахматова относилась к работам Максимова с вниманием и уважением. В Записных книжках отмечен день защиты Максимовым докторской диссертации (с. 561), а также сохранился черновик поздравительной телеграммы Максимову, 1965 г.:
    "[Друзья-ленинградцы] Поздравляю [т] большого ученого и замечательного человека с светлым днем его юбилея
    Анна Ахматова
    [Каминская]
    [Рубинштейн]" (с. 629).
    См. письмо Ахматовой Максимову: Ахматова 1996, т. 2. Максимов помнил отзыв Ахматовой о его стихах^ "Анна Андреевна, прослушав меня, резюмировала свое впечатление, как всегда она делала, кратким афоризмом: "Самобытно и властно". И, помолчав, прибаила (как я понял, не столько ограничивая, сколько уточняя оценку): "А знаете, неприятные стихи"" (Максимов Д.Е. Стихи. Спб., 1994. С. 28).
    Максимов — автор воспоминаний об Ахматовой (Об Анне Ахматовой, какой помню // Воспоминания) и статьи "Ахматова о Блоке" (Звезда, 1967, № 12). Фрагменты из воспоминаний и статьи см. в примеч. 15, с. 105; примеч. 34, с. 117.
    В "Письме Анне Андреевне Ахматовой на тот свет" (1966) Максимов писал:
    "Дорогая Анна Андреевна,
    страшно думать, что вас нет на свете. Но знаю твердо: вы непререкаемо присутствуете в нашей еще продолжающейся жизни. И может быть, вы еще нужнее и дороже, чем прежде, когда мы, не ценя как должно этого дара судьбы, были рядом с вами и приобщались к богатствам, которыми вы владели. Я говорю сейчас не о чудотворном вашем искусстве, звучащем всегда, но о том, что мы могли видеть вас чаще, чем видели, — вашу усталую улыбку, руки, слышать ваш голос, низкий, медлительный, который я помню, когда он был еще молодым, легким, крылатым, взлетающим..." (Топоров В. Н., указ. изд., с. 19). вверх
    94. Речь идет о писательском доме на ул. Ленина, 34. В дневнике Ахматовой есть черновик следующей дарственной надписи: "Дмитрию Евгеньевичу Максимову — / Милому соседу — дружески / Анна Ахматова / 24 мая 1965. Ленинград" (Записные книжки, с. 629). вверх
    95. Анна Андреевна Ахматова умерла 5 марта 1966 г. в подмосковном санатории в Домодедове, похоронена была на кладбище в Комарове. О смерти Ахматовой и о похоронах см. также на с. 58-59$ примеч. 67, с. 172-173. вверх