Переписка А.А. Ахматовой и П.Н. Лукницкого
1925-1962

Публикация Т.М. Двинятиной

Большинство писем, написанных Лукницким Ахматовой и Ахматовой Лукницкому, относится ко второй половине 1920-х годов: письма 1930-х единичны, два письма Лукницкого 1962 года выглядят эпилогом к далекому общению 1920-х. Тем не менее сегодня мы можем воспринимать весь корпус переписки как единый сюжет, и именно последние письма Лукницкого придают ранним письмам значение завершенного и осознавшего свою завершенность целого.

Письма второй половины 1920-х годов относятся к периодам летних отсутствий: в июле—сентябре 1925 года Лукницкий в Гурзуфе, июль—август 1926-го — на Кавказе, в июне—июле 1927-го Ахматова отдыхает в Кисловодске, Лукницкий пишет ей из Ленинграда, затем сам уезжает на юг на август—сентябрь, на юге же, на Кавказе и в Крыму, Лукницкий проводит три месяца (с конца июня по конец сентября) в 1928 году.

В своих путешествиях и письмах Лукницкий не только проходит своими маршрутами, но оглядывается на опыт тех, кому он посвятил эти годы своей жизни. С одной стороны, он пытается вызвать ассоциации со странствиями Гумилева: в его письме Н.Н. Пунину мелькает выразительный штрих: «Сижу, как Н<иколай> С<тепанович> в Париже, на жареных каштанах (потому что беден)» (письмо от 26 сентября 1927 года). С другой стороны, он обещает Ахматовой привезти черепок из Херсонеса на память о ее детском Херсонесе (письмо от 26 июля 1925 года) и блуждает по окрестностям Одессы (1928).

Письма Ахматовой, гораздо более лаконичные и редкие, являются скорее «знаками писем», свидетельством диалога, который протекает помимо эпистолярного общения. Вместе с тем в общем корпусе переписки Ахматовой ее письма и телеграммы к Лукницкому занимают значительное место и оказываются важнейшим источником биографических сведений о ней второй половины 1920-х годов.

В Коллекции отсутствует письмо Лукницкого Ахматовой от 14 мая 1925 года. Оно не раз публиковалось прежде и печатается здесь по изд.: Перед тобой земля. С. 299—300. Во всех остальных случаях шифр и тип воспроизведения (автограф, копия) указывается после текста письма.

Публикация подготовлена при поддержке гранта NWO-РФФИ 05-06-89 000.

1
А. А. АХМАТОВА — П. Н. ЛУКНИЦКОМУ
20 апреля 1925. Царское (Детское) Село¹

Милый Павел Николаевич, сегодня я получила письмо из Бежецка.² Анна Ивановна пишет, что собрала целую пачку писем Н<иколая> С<тепановича>.

Шура просит меня узнать адрес Л. Микулич.³ Вы кажется этот адрес записали. Пожалуйста, сообщите его Шуре.

И сегодня я не встану, температура очень низкая — оттого слабость. До свидания.

хматова.

Царское. 20 апр<еля> 1925.

1. Письмо написано из Царского (Детского) Села, где в апреле-начале мая 1925 г. Ахматова жила в пансионе Зайцева (Летопись. С. 81). Подробнее об этом периоде см., напр.: Мандельштам Н. Я. Вторая книга. М., 1999. С. 229-236 и сл.

2. В Бежецке жили мать Н. С. Гумилева А. И. Гумилева, его сводная сестра А. С. Сверчкова (Шура) и сын Гумилева и Ахматовой Лев. См. "Переписку с Бежецком" в наст. сб.

3. Л. Микулич, точнее, В. Микулич — псевдоним, наст, имя — Л. И. Веселитская (1857-1938), — беллетристка, переводчица, мемуаристка. В нач. 1900-х гг. была знакома с Н. С. Гумилевым по литературным вечерам в доме Коковцевых в Царском Селе (см.: ЛН. М, 1976. Т. 85. С. 407). Она же написала рекомендательное письмо Гумилеву для 3. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковского. В 1920-е гг. жила в Детском Селе.

2
Н. Н. ПУНИН, А. А. АХМАТОВА — П. Н. ЛУКНИЦКОМУ
10 мая 1925. Царское (Детское) Село

Дорогой Павел Николаевич — есть у меня к Вам просьба — узнать в Москве¹ в Цекубу в каком положении дело о назначении А<нне> А<ндреевне> обеспечения по 4-ой категории.² Ленингр<адское> Кубу сделало, как Вы знаете, по этому поводу постановление, но дело погибло где-то в Москве, о нем немного знает А. Эфрос, во всяком случае он может направить Вас к тому, от кого это зависит.³

До свидания.

Ваш Н. П<унин>.*

Сегодня возвращаюсь домой к Тапе. Жаль уезжать. Здоровье мое как будто немного лучше. Получила 2 Ваших письма. Благодарю Вас.

Ахм<атова>.

1. В начале мая 1925 г. Лукницкий отправился в Москву (там, в частности, состоялось его личное знакомство с Л. В. Горнунгом), а оттуда — на несколько дней в Бежецк (см. след. письмо).

2. Идея о переводе Ахматовой в IV категорию ЦЕКУБУ возникла, вероятно, в январе 1925 г. (см. сообщение о получении этой категории А. П. Остроумовой-Лебедевой в записи Лукницкого от 12 января 1925 г.: Acumiana. I. С. 31) и на протяжении нескольких месяцев обсуждалась Пуниным и Лукницким без участия Ахматовой (см. записи 24 апреля и 19 июля 1925 г.: Acumiana. I. С. 173, 206; Горнунг Л. В. Записки об Анне Ахматовой // Воспоминания об Анне Ахматовой. С. 182). Вероятно, это было связано с тем, что весной 1925 г. у Ахматовой обострился туберкулезный процесс. После долгих хлопот утверждение Ахматовой в IV категории состоялось в ноябре 1925 г., и это дало ей "паек и 63 рубля в месяц" (Acumiana. 1. С. 276 (запись 25 ноября 1925 г.)), а также санаторное обслуживание.

О хлопотах по утверждению Ахматовой в IV категории денежного обеспечения ЛЕКУБУ свидетельствует ряд документов Коллекции: составленный Н.Н. Пуниным черновой автограф коллективного ходатайства ленинградских литераторов на имя А. В. Луначарского (Альбом X, № 21); тот же текст — письмо А. В. Луначарскому, подписанное Ф. Сологубом, председателем правления Ленинградского отделения Всероссийского Союза писателей (Альбом X, № 3); тот же текст, переписанный с небольшими поправками П.Н. Лукницким, озаглавленный "В секцию научных работников гор. Ленинграда", и его же машинописный вариант, а также машинописный вариант, адресованный "В экспертную комиссию ЛКУБУ" (Альбом VII-2, № 70). См. публикацию В. С. Федорова в наст. сб. (с. 322-324). Кроме того, в Коллекции осталась сделанная Лукницким копия доверенности, данной ему Ахматовой на получение денежного обеспечения ЛЕКУБУ 9 ноября 1928 г. (Альбом VII-2, № 106 а).

3. Ср. дарственную подпись Ахматовой А. М. Эфросу на обороте своей фотографии у фонтана "Девушка с кувшином": "Абраму Марковичу Эфросу на память о "борьбе за Ахматову"" (ОР РГБ. Фонд А. М. Эфроса). Сообщено Р. Д. Тименчиком.

* "До свидания. Ваш Н. П." написано Ахматовой.

3
П. Н. ЛУКНИЦКИЙ — А. А. АХМАТОВОЙ
14 мая 1925. Москва

Дорогая Анна Андреевна!

Вы доставили мне большую радость извещением о состоянии Вашего здоровья.

Сегодня выезжаю из Москвы в Бежецк.¹

Мне следовало бы остаться в Москве еще на несколько дней, но я получил письмо от Александры Степановны, которым она приглашает меня приехать в Бежецк на пятницу, субботу и воскресенье, и если бы я отдал эти три дня Москве, мне пришлось бы остаться здесь еще на неделю, до следующей пятницы.

Мне удалось повидать всех, кого я имел в виду. Исключение — Лариса Рейснер,² но ее сейчас нет в Москве. Получил воспоминания от В. К. Шилейко,³ от М. М. Тумповской,⁴ от О. А. Мочаловой⁵ и от Мониной.⁶ С Нарбутом,⁷ Зенкевичем⁸ и Павловым⁹ виделся, получил от всех определенное обещание прислать воспоминания.

В том, что Зенкевич и Павлов обещания сдержат, я не сомневаюсь. Оба помнят и любят Николая Степановича. Нарбут очень занят службой (он председатель издательства "Земля и фабрика") и тяжел на подъем. Брюсова¹⁰ завоевана до конца. Чулков дал мне <не?>напечатанную статью о "Колчане",¹¹ Горнунг¹² — все, что я захотел, у него взял.

У Тумповской, оказывается, есть только одно письмо Николая Степановича, остальные пропали. Это грустно, но это действительно так.

Вчера было заседание экспертной комиссии ЦКУБУ, но Ваше дело еще не рассматривалось и будет рассматриваться только в следующую среду.

Думаю о выздоровлении и целую Вашу руку.

Преданный Вам ПЛукницкий.

1. В Бежецке, где Лукницкий был 15-16 мая, он познакомился с А. И. Гумилевой и Л. Гумилевым (знакомство с А. С. Сверчковой произошло раньше, во время ее приезда в Ленинград в марте 1925 г.). Сразу после возвращения в Ленинград Лукницкий пришел к Ахматовой, принес полученные в Москве воспоминания и письма Н. С. Гумилева к матери, см. примеч. 17 во вступ. Заметке к "Переписке с Бежецком", с. 151.

2. Рейснер Лариса Михайловна (1895-1926) — поэтесса, общественный деятель. Познакомилась с Гумилевым в марте 1916 г.; их переписка опубл.: Гумилев Н. В огненном столпе / Вступ. ст., сост., лит.-ист. коммент., имен. указ. В. Л. Полушина. М., 1991. С. 259-271. См. также: Рейснер Л. Автобиографический роман / Вступ. ст. и публ. А. И. Наумовой и Г. А. Пржиборовской // Из истории советской литературы 1920-1930-х годов: Новые материалы и исследования. М., 1993. С. 190-259 (ЛН; Т. 93). Шоломова С. Б. Судьбы связующая нить. (Л. Рейснер и Николай Гумилев) // Н. Гумилев: Исследования и материалы. С. 470-489.

3. См. публикацию "Воспоминаний о Н. С. Гумилеве" В. К. Шилейко в наст. сб.

4. Тумповская Маргарита Марьяновна (1891-1942) — поэтесса, переводчица. Автор рецензии на сб. Гумилева "Колчан" (Аполлон. 1917. № 6, 7). Познакомилась с Гумилевым в 1916 г., о ее отношениях с Гумилевым см.: Мочалова О. А. Маргарита // Жизнь Николая Гумилева. С. 312-314 и библиографическую справку в коммент. к публ.: Н. С. Гумилев в переписке П. Н. Лукницкого и Л. В. Горнунга // Н. Гумилев: Исследования и материалы. С. 509.

5. Мочалова Ольга Алексеевна (1898-1981) — поэтесса, переводчица. Познакомилась с Гумилевым летом 1916 г. в Крыму. Ее воспоминания о Гумилеве см.: Жизнь Николая Гумилева. С. 104-124.

6. Монина Варвара Александровна (1894-1943) — поэтесса. Познакомилась с Гумилевым летом 1916 г. в Крыму. О ее отношениях с Гумилевым см. в воспоминаниях О. А. Мочаловой (см. примеч. 4 к этому письму).

7. Нарбут Владимир Иванович (1888-1938) — поэт, участник первого "Цеха поэтов", один из шести акмеистов. В 1924-1927 гг. — заместитель заведующего отделом печати при ЦК РКП(б), директор организованного им издательства "Земля и фабрика".

8. Зенкевич Михаил Александрович (1891-1973) — поэт, переводчик, участник первого "Цеха поэтов", один из шести акмеистов. С 1923 г. жил в Москве, сотрудничал в журнале "Работник просвещения", был редактором иностранного отдела издательства "Земля и фабрика".

9. Павлов Владимир Александрович (1900-?) — поэт, морской офицер, знакомый Гумилева в последние месяцы его жизни, спутник в поездке в июне 1921 г. в Крым и помощник в издании сб. "Шатер". Его воспоминания о Гумилеве в записи Л. В. Горнунга см.: Жизнь Николая Гумилева. С. 204-206.

10. Брюсова (урожд. Рунт) Иоанна Матвеевна (1876-1965) — жена B.Я. Брюсова, предоставила Лукницкому для копирования письма Гумилева Брюсову. Ахматова благодарила И. М. Брюсову за содействие в работе Лукницкого, см. ее письмо от 3 мая 1925 г.: Суперфин Г., Тименчик Р. Письма. А. Ахматовой к B.Я. Брюсову //Cahiers du Monde Russeet Soviétique. 1974. Vol. XV, N 1-2.Р. 185.

11. Чулков Георгий Иванович (1879-1939) — прозаик, поэт, критик. Автор рец. на сб. Гумилева "Жемчуга" (Новый журнал для всех. 1910. № 20; под псевд. Б. Кремнев) и "Колчан" (1980) (впервые опубл.: Гумилев Н. Неизданное и несобранное / Сост., ред. и коммент. М. Баскер и Ш. Греем. Paris, 1980. C. 204-208). Машинописная копия рецензии на "Колчан" сохранилась в Коллекции (Альбом III-8, № 89).

12. Горнунг Лев Владимирович (1902-1992) — поэт, переводчик, собиратель материалов о Гумилеве. Его переписка с Лукницким 1925-1929 гг. опубл. в: Н. Гумилев: Исследования и материалы. С. 491-563.

4
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
26 июля 1925. Гурзуф¹

Дорогая Анна Андреевна.

Я не доехал до Алушты. Приехал ночью в Ялту, всю ночь, до утра бродил по городу и по окрестностям; пятница — единственный день в неделе, когда пароходы на Алушту не ходят. Но мне удалось выбраться из Ялты на моторной лодке. И через час я был в Гурзуфе, решил в нем остаться. Комната моя — с верандой, чистая и белая. От моря — сто-сто двадцать шагов. Мне посчастливилось: такую комнату здесь трудно найти. Нитше [так. — Т. Д.]² — лежит на столе. Коленкоровые тетради — в ящике стола, и я еще ничего с ними не делал; думаю на днях заняться и тем и другим. Тогда у меня будут вопросы. Вы позволите посылать их Вам?

В Севастополе, на моторной лодке, ходил в Херсонес. В море был хороший ветер и сильная волна. В Херсонесе — торжественная тишина. Я нашел чудный глиняный черепок — привезу его Вам. Вернулся в Севастополь до ниточки мокрый, и довольный прогулкой.

В Гурзуфе — тихо, и тепло. На окне у меня ветки мимозы, сосны, кипариса. За окном — шелковичное дерево, а за ним — острые, ясные звезды, и совсем синие облака.

Будьте добры, Анна Андреевна, передайте Ник<олаю> Ник<олаевичу> [Пунину]* мой поклон. Пусть хоть он — попросите его от моего имени — это моя большая просьба — напишет о Вас, о Вашем здоровье...

Преданный Вам и глубоко Вас уважающий ПЛукницкий

26.VII.25

Мой адрес: К.С.С.Р. Гурзуф. Ленинградская ул.?> 5 Дом Джали Софуева, — мне.

1. Лукницкий уехал в Крым 20 июля 1925 г. (дата отъезда в письме Л. В. Горнунгу от 18 июля 1925 г.: Н. Гумилев: Исследование и материалы. С. 527) и вернулся в 10-х числах сентября; см. запись Горнунга от 13 сентября 1925 г.: "Лукницкий только что приехал [в Москву] из Гурзуфа" (Горнунг Л. В. Записки об Анне Ахматовой // Воспоминания об Анне Ахматовой. С. 182). Перед отъездом Лукницкого в Крым Ахматова сделала дарственную надпись на сб. "Четки": "Милому Павлу Николаевичу Лукницкому в один из многих вечеров 1925 г. с пожеланием счастливого пути. Ахматова. 18 июля 1925. Мраморный дворец. "В моей душе угрюмая свобода..."" (Коллекция. Книжное собрание. Воспр.: Перед тобой земля. Между с. 352 и 353).

2. В разговорах Лукницкого с Ахматовой "предположения о влиянии Ницше" на Гумилева возникают в мае 1925 г. (Acumiana. I. С. 174 (запись от 24 мая 1925 г.); см. также запись от 14июля 1925 г., с. 197), — именно с этой точки зрения Лукницкий читал Ницше (см. след. письмо).

* Здесь квадратные скобки Лукницкого. — Т. Д.

5
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
19 августа 1925. Гурзуф

Дорогая и глубокоуважаемая Ан<на> А<ндреевна>

Я ничего не знаю о состоянии вашего здоровья, и меня это очень тревожит... Не знаю, вернулись ли Вы из Бежецка, и застанет ли Вас в Петербурге это письмо.¹

Я прочел "Так говорил Заратустра", сейчас читаю "По ту сторону добра и зла". Все Ваши предположения подтверждаются, конечно, и "высоты" и "бездны"² и многое множество других слов — навеяны чтением Ницше. То же можно сказать относительно описаний местности, образов, сравнений — встречающихся во многих стихотворениях "Пути Конквистадоров". Стихотворения "Людям Настоящего", "Людям Будущего" написаны целиком под влиянием Нитше [так. — Т. Д.].

Я затрудняюсь в коротком письме подробно показать Вам все, что мне кажется примечательным — обо всем этом мне хотелось бы побеседовать с Вами в Петербурге.

Я получил письмо от Мочаловой, посылаю его Вам — обратите внимание на строчку: "Лариса Рейснер мне не ответила".³

Я пробуду здесь, вероятно, до 8 сентября, и на обратном пути рассчитываю пробыть 3 дня в Москве.

Не откажите в любезности передать мой поклон Николаю Николаевичу (Пунину).

Всегда преданный Вам ПЛ<укницкий>

У меня есть большая просьба: напишите мне, если это не затруднит Вас, — обо всем, что появилось на горизонте нашей работы за этот месяц. Может быть, у Вас есть какие-нибудь пожелания для Москвы?

19.VIII.25

1. Ахматова уехала в Бежецк 27 июля и вернулась в начале августа 1925 г. (Летопись. С. 88).

2. Здесь в том числе обыгрывание названия одного из разделов в сб. Гумилева "Путь конквистадоров" (1905): "Высоты и бездны".

3. Письма О. А. Мочаловой к Лукницкому в Коллекции нет.

6
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
22 мая 1926. Ленинград

Глубокоуважаемая Анна Андреевна

Был у Вас. Хотел почитать Вам 1921г. (янв<арь> и февр<аль> — страниц 30), спросить, не было ли во вчерашних разговорах с Мухиными¹ чего-нибудь интересного для Н<иколая> С<тепановича>, дать Вам сборник Союза Поэтов,² и показать новые таблицы Н<иколая> С<тепановича>, и новые воспоминания о нем.²

Искренно уважающий Вас ПЛукницкий

22.V.26.

Было поздно, и я ушел.

1. Визиту Ахматовой к преподавателю латинского языка в Царскосельской Николаевской мужской гимназии времен Гумилева-гимназиста Аркадию Андреевичу Мухину и его жене Екатерине Максимовне предшествовала переписка с ними Лукницкого; в Коллекции сохранились черновые автографы писем Лукницкого и почтовые карточки Мухиных (Альбом VII-2, № 100).

1) П. Н. Лукницкий — А. А. Мухину, 2 апреля 1926:

"Многоуважаемые Ек<атерина> Максим<овна> и Аркад<ий> Андреев<ич,>

Анна Андр<еевна> Ахматова, которой я передал Ваше любезное приглашение побывать у Вас, просила меня осведомиться у Вас относительно дня и часа, в какой Вам было бы удобно ее видеть.

Не откажите в любезности сообщить мне о них открыткой. А<нна> А<ндреевна> просила передать Вам поклон. С искренним уважением

ПЛукницкий

2.IV.26.

Ул. 3 июля, б<ывшая> Садовая, д. 8, кв. 6"

2) А. А. Мухин — П. Н. Лукницкому, 3 апреля 1926 г.:

"Многоуважаемый Павел Николаевич.

Желание наше увидеть Анну Андреевну и Вас побуждало ускорить свидание, но тогда она была больна, с начала же марта заболела крупозным воспалением легких Ек<атерина> Макс<имовна>. Сейчас ей лучше, но сидит еще "плевритик". Думаем, что через неделю-две она окончательно поправится, и тогда, около 1 мая, мы постараемся напомнить через Вас же ее любезное обещание навестить нас.

Искренне уважающий Вас Арк<адий> Мухин

3/IV»

На лицевой стороне карточки рядом с адресом помета Лукницкого: "Ч<итал> А<хматовой> 5.IV.26 <в> Ш<ереметевском> Д<оме>".

3) Е. М. Мухина — П. Н. Лукницкому, 30 апреля 1926 г.:

"Многоуважаемый Павел Николаевич.

Наконец-то я поправилась (пролежала 6 недель, думала не встану!). Очень будем рады, если Анна Андреевна и Вы навестите нас; просим вас приехать в пятницу 7-го мая вечером и надеемся, что и Вы и Анна Андреевна в этот день свободны.

Сердечный привет от мужа и сестры. Преданная вам

Е. Мухина.

30/IV 26».

На лицевой стороне карточки рядом с адресом помета Лукницкого: "4<итал> АА <в> М<раморном> Д<ворце> 4.V.26".

4) П. Н. Лукницкий — Е. М. Мухиной, 4 мая 1926:

"Многоуважаемая Екатерина Максимовна!

Анна Андреевна очень благодарит Вас за любезное приглашение. Но обстоятельства неудачны: она сейчас больна — у нее бронхит, она лежит в постели и очень огорчена невозможностью посетить Вас 7 мая. Однако Анна Андреевна надеется, что к будущей неделе она уже будет здорова и очень просит Вас, если это для Вас удобно, назначить ей один из дней на будущей неделе — м<ожет> б<ыть> лучше к концу. Анна Андреевна просила меня передать Вам и Аркадию Андреевичу ее поклон и извинение. Преданный Вам

ПЛ<укницкий>

4.V.1926".

Посещения Лукницким Мухиных описаны и в его более ранних записях 1925 г. (Acumiana. I; см. указ. имен). Идея знакомства Ахматовой с Мухиными, хорошо знавшими И. Ф. Анненского, возникла в начале 1926 г. (Acumiana. I. С. 10; запись от 17 января 1926 г.) и главной темой их разговоров, судя по всему, был Анненский. Визит Ахматовой описан: Acumiana. II. С. 168-169, 172. В Коллекции остался также карандашный набросок Лукницкого тех вопросов, которые он предполагал задать Мухиным:

"Есть ли возможность датировать "Ореанда", "Смычок и струны", "Буддийская Месса <в Париже>", "После концерта"? Бывал ли Анненский у Коковцевых? Когда Анненский жил в Фридентальской колонии? Когда Гумилев начал бывать у Иннокентия Федоровича? И еще: учились ли он летом <190>7 года?

Все о "Фамире<-кифарэде>".

Все о Финляндии. "То было на Валлен-Коски"" (Альбом III-7, № 70). Ср. в записи Лукницкого от 21 мая 1926 г.: "АА главной целью посещения Мухиных ставит — установление дат стихов <.. > если стихи Анненского не будут датированы, ни один серьезный исследователь не возьмется за изучение творчества Анненского <...>" и т. д. (Acumiana. II. С. 169).

2. Собрание стихотворений / Ленингр. союз поэтов. Л., 1926.

3. "Новые" воспоминания и "гумилевские таблицы" Лукницкий получил накануне от Н. А. Шишкиной (Acumiana. I. С. 170). О Н. А. Шишкиной и ее отношениях с Гумилевым и Лукницким см. отсылки в комментариях к: Лукницкий. Дневник 1928. С. 431-432.

7
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
13 июля 1926. Москва¹

Дорогая Анна Андреевна

В. К. Шилейко в Москве я не видел (был в Музее и на Пречистенке). Он живет на даче, неизвестно, где именно.² Передайте, пожалуйста, поклон Николаю Николаевичу.

Ваш ПЛукницкий

13.VII.26

PS. В<ольдемар> К<азимирович> — в городе бывает, поэтому письмо мое о доверенности, вероятно, получил.³

ПЛ

1. Лукницкий был в Москве проездом на юг: июль и август 1926 г. он провел в Геленджике и Крыму. Об этом времени см. в воспоминаниях тогда же познакомившегося с Лукницким В. А. Мануйлова: "Несколько дней Лукницкий гостил у нас [т. е. в семье Мануйловых. — Т. Д.]. Мы быстро подружились. Лукницкий оказался интереснейшим человеком. Он обладал удивительной памятью, знал наизусть и охотно читал множество стихотворений не только современных поэтов, был очень общителен и легко сходился с людьми. <.. > Через два дня он уже был знаком с актрисами и актерами Малого театра. Но долго оставаться на одном месте ему было трудно. Узнав, что в Новороссийском порту стоит шхуна "Мари", готовая отплыть в Одессу, он стал уговаривать меня отправиться вместе с рыбаками в море. Я готовился к университетским экзаменам и отказался от заманчивого путешествия. <...> В Одессу Лукницкий не поехал и отправился в противоположную сторону, в Батум, но по пути задержался, встретив в Туапсе Рождественского, протратился и 10 августа на пароходе "Ильич" вернулся в Геленджик. <.. > Лукницкий пробыл в Геленджике до начала сентября <.. .>" (Мануйлов. С. 258). Подробное описание Геленджика 1926-1927 гг. см. также в: Мануйлов. С. 264-269.

2. После венчания, состоявшегося 18 июня 1926 г., В. К. Шилейко и В. К. Андреева некоторое время жили на даче в деревне Потапово (см. Шилейко. С. 70-77).

3. Письмо Лукницкого Шилейко от 6 июля 1926 г. (см. с. 294 наст. сб.).

8
А.А. АХМАТОВА, Е. ГРУЗИНЕНКО — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
2 июля 1927. Кисловодск¹

2-VII-27 г.

Дорогой Павлюшок!

Я пишу тебе из Кисловодска. Здесь каждый день идет дождь и портит все прогулки. Я собственно живу в Пятигорске, а сюда приехала прогуляться. Санатория Цекубу очень милая. Беленький такой домик на самой вершине Крестовой горы. Хорошо.

Как ты живешь? Я сдала почти (увы, почти) все зачеты и приехала сюда к сестре смотреть племянника.

Елена.²

Милый Павел Николаевич,

несмотря на все мои клятвы не поздороветь на юге я чувствую себя здесь очень хорошо, сплю, гуляю и уже загорела. Жму Вашу руку.

1. Вторую половину июня-первую половину июля 1927 г. Ахматова провела в санатории ЦЕКУБУ в Кисловодске. См. Летопись. С. 113-114; Acumianа. I. С. 262, 273, 281. 1 июня 1927 г. Секция научных работников уведомила Ахматову, что место в санатории ей предоставляется с 20 июня до 25 июля, но Ахматова уехала из Кисловодска раньше окончания этого срока, см. примеч. 1 к письму 11.

2. Елена Грузиненко — знакомая Лукницкого и Мануйлова по Баку. Видимо, о ней идет речь в письмах Лукницкого Ахматовой августа-сентября 1927 г.

9
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
5 июля 1927. Ленинград

Галя¹ [перед отъездом в деревню сказала мне, что Вы здоровы] Уехала она на днях. Галя сказала мне, что Вы здоровы, и я очень, очень рад этому. Галя уехала в деревню к родным. Дома осталась Аннушка² с Тапом. Тап здоров, и на меня не лает. На днях буду его купать. Милая собака — он облизал меня всего, когда меня увидел. Сегодня навещал его.

Дома писем на Ваше имя нет, а я получил от Катуна открытку (от 11.VI) [с изображением оленя].³ Спрашивает о Вас и предполагает, что Вы уже уехали.

Здесь все здоровы и очень рады за Вас — Вы на Кавказе, среди поющих и свободных горных ключей, под милым чужим небом. Оно — и все, так давно любимое, над чем оно простирается — очень скоро снова станет моим: я, вероятно, уеду в Новороссийск.⁴

У нас хорошо. Весна и — помните Пушкина — и дольней лозы прозябанье,⁵ кончились. И сейчас лето. Жарко. Я ездил в Токсово, купался в озерах, пил молоко, отдыхал и радовался природе.

Все шлют Вам поклоны — и Л<юдмила> Н<иколаевна>, и Оська,⁶ и Натали.⁷

Будьте здоровы, и не уезжайте из Кисловодска до окончания срока в санатории — не надо терять ни одного дня лечения.

Целую руку и не могу дождаться весточки от Вас. Я буду здесь до августа.

[Ваш ПЛ]        К. М.⁸

5.VII.1927.

1. Галя — домашнее имя А. Е. Аренс-Пуниной. В ее письме Н. Н. Пунину от 11 мая 1927 г. речь идет о предполагаемой поездке в Борисовку Курской губ., где жила семья Л. Е. Аренса (Пунин. С. 285,485), но в дальнейшем планы поменялись: в письме от 29 июня 1927 г. она пишет о скорой поездке "на месяц к Львовым" (Пунин. С. 292), т. е. к художнику Петру Ивановичу Львову (1882-1944) и его жене Августе Ивановне, с которыми ее и Пунина связывали дружеские отношения. О ее отъезде см. ниже письмо Лукницкого Ахматовой от 16 июля 1927 г.

2. Анна Богдановна Смирнова (Аннушка) — домработница Пуниных.

3. Письмо Н. Н. Лунина Лукницкому от 11 июня 1927 г. см. на с. 303.

4. С начала августа до начала октября 1927 г. Лукницкий провел на Кавказе, в Геленджике и Новороссийске (см. ниже его письма Ахматовой).

Цитата из стихотворения А. С. Пушкина "Пророк" (1826).

5. О. Э. Мандельштам.

6. Вероятнее всего, имеется в виду Н. В. Гуковская (урожд. Рыкова, 1897-1928).

7. Катун Младший (Катун М., К. М.). По записям Лукницкого, первоначально относилось к Н. Н. Пунину (в этом случае могло также значить "Катун Мальчик"), позже (по крайней мере с апреля 1925 г.) — к Лукницкому (Acumiana. 1. С. 104 и др.).

10
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
<До 11 июля 1927>. Ленинград

Телеграфный перевод на 30 рублей.

11
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
12 июля 1927. Кисловодск

Кисловодска в<о>кз<ал>

Ленинград ул. 3 июля. <8, кв> 6 Лукницкому

Взяла билет на 23¹ здорова Ахматова

1. Однако Ахматова уехала из Кисловодска, видимо, не раньше 19 июля (этим числом помечен телеграфный перевод в Кисловодск на 30 рублей; отправитель и получатель не указаны), — и 23 июля была уже в Ленинграде (Летопись. С. 114).

12
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
13 июля 1927. Ленинград

Кисловодск Дом Отдыха Цекубу Ахматовой

Телеграмму получил. [Все здоровы.] Благодарю Задержитесь ли Москве?¹ Все здоровы. Лукницкий

Адрес отправителя: Ул. 3 июля д. 8 кв. 6 П.Н. Лукницкий

1. Н.Н. Пунин писал Ахматовой, что, вернувшись из Японии, он надеется встретиться с ней в Москве 3 августа (Пунин. С. 291). Возможно, вопрос Лукницкого был связан именно с этим.

13
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
16 июля 1927. Ленинград

Дорогая Анна Андреевна!

У нас все благополучно. Все здоровы. А<нна> Е<вгеньевна> уехала в Оптину Пустынь (адрес ее: Козельск, Калужск<ой> губ., Оптина Пустынь). Сегодня водил Тапу на В<асильевский> О<стров>, и там его остригли. Он купался и сейчас совсем молодой и хороший.

Задержитесь ли Вы в Москве, или поедете сюда прямо? Каким поездом?

Думал я о ремонте квартиры В<ольдемара> К<азимировича> и решил не предпринимать ничего до Вашего возвращения. Аннушка и Женя¹ кланяются Вам, а Тап кланяется до земли. Здесь скучно и душно. Будьте здоровы.

Преданный Вам ПЛ<укницкий>

Суб<бота>. 16.VII.1927.

Ул. 3 июля (Садовая) 8 кв. 6

1. Евгений Федорович Смирнов, сын А. и Ф. Смирновых. Его отец в прежние годы служил кучером у Н.М. Пунина, отца Н.Н. Пунина. В комментариях к дневникам Н.Н. Пунина о нем говорится, что "после гибели отца в годы Первой мировой войны несколько лет жил у родственников в псковской деревне; с середины 1920-х гг. А. Б. Смирнова [домработница Пуниных. — Т.Д.], получив разрешение Пунина, выписала его к себе в Ленинград; впоследствии он женился, продолжая жить с женой и детьми в той же квартире Пунина, уже на правах коммунального соседа" (Пунин. С. 494). Жил в Шереметевском доме с 1925т. (Фонтанный дом. С. 46).

14
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
12 августа 1927. Геленджик¹

[Геленджик
Санаториальная 60
12 августа 1927]

Дорогая Анна Андреевна!

В этом году мне на юге не радостно. Очень скучаю по милому [Петербургу] северу и совсем не понимаю, зачем уехал. Не хочу людей, а их здесь много, и они напрасно окружают меня и ходят вокруг меня и напрасно они мне рады. Я сержусь на них и говорю им всякие гадости, еще скучнее делается.

9-го я приехал в Новороссийск. Остановился у И. Архипповой.² Виделся с З. Штейнманом.³ 10-го утром — уехал в Геленджик. Пришел к Мануйловым.⁴ Здесь меня захватила Елена⁵ и потащила, усталого, в Солнцедар. Там я провел вечер и остался ночевать на балконе их дачи. Елена "с товарищи" мне обрадовались. Елене я передал Ваш привет и сказал, что она в неудачный день пришла к Вам. п<отому> ч<то> Вы плохо чувствовали себя. Однако же Елена искренно уверила меня, что Вы к ней были очень добры и сказала: "Анна Андреевна была в тот день очень ровная и спокойная, и с того дня я полюбила ее острее и глубже"...

Вчера утром я сбежал от Елены и подруг, прямо заявив Елене, что хочу быть один. Весь день бродил по Геленджику, а вечером катался на лодке. Вы только подумайте, что здесь со мной делают: сегодня местные литераторы (есть такие!) устраивают "вечер стихов Лукницкого". Ведь это же невыносимо до предела и смешно, глупо. Я хотел отказаться, но оказывается, они еще до моего приезда назначили этот вечер и будут оскорблены в лучших своих чувствах, если я убегу от них. Меня такой вечер просто унижает, а они сделали прозрачные намеки на то, что если я откажусь, мой отказ будет истолкован как "столичное чванство" (!). Ужасно все это.

Вот какой здесь отдых.

Я хожу как ошпаренный, и молюсь о скорейшем приезде Л<юдмилы> Н<иколаевны> З<амятиной>⁶ — п<отому> ч<то> я обещал ей встретить ее в Новороссийске и доставить ее сюда. Как только она приедет, я уеду пароходом в Батум — там нет знакомых людей, и я еще не видел Батума. Мечтания о шхуне, кажется, надо отбросить. — Недавно введено запрещение брать на борт кого бы то ни было, кроме команды, даже если шхуна идет из Геленджика в Новороссийск и обратно. А мысль о поездке на шхуне не ребячество мое, я знаю — это был бы настоящий отдых.

Уеду в Батум. А что буду делать там — не знаю, и не знаю, куда поеду оттуда.

Самое странное, одолевающее меня ощущение — ощущение ничегонеделания и незаполненности дня.

А может быть Вы с Николаем Николаевичем все же приедете сюда? тогда, конечно, я и думать не захочу ни о шхунах, ни Батумах ("ни роз, ни ехать на север").⁷ Все ли благополучно у Вас? Здоровы ли Вы, и совсем ли здоровы?

Писем от Вас я не жду, знаю, что нельзя ждать, и не ропщу на это, но сделайте милость, позвоните 59-73, скажите о себе моим,⁸ пусть они мне напишут.

Передайте, пожалуйста, мой самый искренний и сердечный привет Николаю Николаевичу. Не знаю, застанет ли это письмо А<нну> И<вановну> и Леву в Петербурге,⁹ но если они там — я земно кланяюсь им и прошу Леву простить мне мой отъезд. [Кланяюсь я Анне Евгеньевне, целую Иру, и вспоминаю чудесный язык Аннушки.] М<ожет> б<ыть> Николай Николаевич будет добр — пришлет мне заказ<ным> письмом фотографии — те, в саду Ш<ереметевского> Д<ома>. Очень стану благодарить его. Вот ему мой адрес: Геленджик. Санаториальная 60. В. А. Мануйлову, для меня. Этот адрес действителен до 25 августа во всяком случае.

Л<юдмиле> Н<иколаевне> я послал вчера письмо-телеграмму, в котором сообщил, что комнату для нее снял.¹⁰ Ответа еще нет.

Буду сегодня писать В. К. Шилейко — сообщу, как распределено его жалованье, и о доверенности.

Знаменитый, потому что чествуем геленджикскими литераторами!

ПЛукницкий

Кланяюсь А<нне> Е<вгеньевне> и Аннушке, Иру целую.

PS. Простите, очень уж плоха бумага и перо, но приготовленную для писем Вам, хорошую бумагу, вместе со всеми вещами, я оставил по глупости своей в Новороссийске.

1. Август и сентябрь 1927 г. Лукницкий провел на юге, вернулся в Ленинград в начале октября. Пользуемся случаем, чтобы исправить опечатку в дате, сделанную в наших комментариях к: Лукницкий. Дневник 1928. С. 400 (там: "1928").

2. Ирина Евгеньевна Архиппова (1907-1979), дочь Е. Я. и Н. С. Архипповых (сведения из архива В. П. Купченко). В письме к Ахматовой 13 января 196<5> г. она так вспоминала свое короткое знакомство с Ахматовой: "Дорогая Анна Андреевна! Вы видели меня один раз в жизни. Мы с Павликом Лукницким ехали — 1926 — к Борису Андреевичу Лавреневу в Царское село, и вот на Царскосельском вокзале Вы сидели в зале ожидания, и Павлик мне сказал — "Это Анна Андреевна — но, не смей подходить..." <:> он охранял Вас. — Но я — (17 лет!), конечно, подошла и Вы со мной поговорили" (ОР РНБ. Ф. 1073, № 1030, л. 1). За эти сведения, а также многие уточнения и замечания, сделанные по публикации в целом, выражаем искреннюю признательность Н. И. Крайневой.

3. Штейнман Зелик Яковлевич (1907-1967) — критик.

4. Лукницкий узнал о В. А. Мануйлове из письма к нему Вс. Рождественского от 23 июня 1926 г. (опубл.: Перед тобой земля. С. 65), через месяц, приехав в Геленджик, познакомился с ним (Мануйлов. С. 257-258). Летом 1927 г. Лукницкий гостил у Мануйловых в Баку. В конце августа 1927 г. Мануйлов приехал в Ленинград и познакомился с Ахматовой.

5. Елена Грузиненко, см. письма 8, 19, 21.

6. См. ниже примеч. 1 к письму 20.

7. Строка из поэмы Ахматовой "У самого моря".

8. Отец П. Н. Лукницкого — Николай Николаевич Лукницкий (1876-1951), мать — Евгения Павловна Лукницкая (урожд. Бобровская). См. коммент, к: Лукницкий. Дневник 1928. С. 418 и др.

9. Как раз в этот день, 12 августа 1927 г. Л. и А. И. Гумилевы приехали в Ленинград.

Очевидно, Л. Н. Замятиной адресована телеграмма Лукницкого, сохранившаяся в Коллекции в черновом варианте с оторванным обращением и пометой: "[отправл<ено> из Солнцедара 11.VIII.27 10 ¹/₂ утра]":

Вчера немного людной части Геленджика на Санаториальной улице 60 рядом Мануйловыми, снял для Вас комнату, ценой десять рублей месяц, числить со вчерашнего дня. Телеграфируйте дне отъезда и номер поезда приеду Новороссийск встречать. Сообщите мой адрес маме.

Целую руку Вам Анне Андреевне. Как ее здоровье

Лукницкий.

15
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
<После 12 августа 1927>. Новороссийск

Дорогая Анна Андреевна! Позавчера вернулся в Новороссийск, рассчитывая встретить Л<юдмилу> Н<иколаевну>. Был на вокзале — но она не приехала. Не зная, есть ли в Геленджике телеграмма от нее, — о дне ее приезда, решил остаться еще на 2 дня в Новороссийске. Сегодня встречал поезд, но она не приехала. Решил вернуться в Геленджик. Принес все свои вещи на пристань, но... — пароход в Геленджик сегодня не идет, п<отому> ч<то> дует "моряк" и в море сильная зыбь. Сижу около пристани, в кофейне и вот пишу Вам. Вчера была гроза, страшная*

* Обрыв текста. — Т. Д.

16
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
<19 августа 1927>. Геленджик

Ленинград Фонтанка 34 кв. 44 Ахматовой

Не одолеть беспокойства Вашем здоровье Геленджик Санаториальная шестьдесят

Новороссийск 19.VIII.27

ПЛ

Телеграмма датируется по дате этого стихотворения и ответной телеграмме Ахматовой — см. след.

17
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
20 августа 1927. Ленинград

Геленджик Санаториальная 60

Лукницкому

из Ленинграда

Здорова благополучно прошу спокойно отдыхать

18
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
25 августа 1927. Геленджик

25 августа

Дорогая Анна Андреевна!

Так тихо в горах. Сейчас были там — недалеко от Геленджика. Сегодня первый день такой — совсем нет ветра. В закатный час было тихим и чуть серебристым далекое море. Бледнели первые нежные звезды.

С нами была милая Лера¹ — она нам пела до зари... Очень грустно мне было без Вас.

А сейчас десятый час вечера, звенят цикады, тепло, тепло... Ложусь спать — в саду.

Вчера послал Вам открытку. С севера ни одного письма, ни от кого до сих пор. Странно, что мне не пишут родители. До свиданья.

ПЛ

[Firenze — Galleria Uffizi. La Maddalena (Carlo Dolci)]²

1. Неустановленное лицо.

2. Репродукция на почтовой карточке, отправленной Лукницким Ахматовой (воспр. на илл. во вклейке).

19
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
<Конец августа-начало сентября 1927>. Геленджик

Дорогая А<нна> А<ндреевна>

Живу в Геленджике. Здесь Л<юдмила> Н<иколаевна>,¹ здесь Вс. Рожд<ественский>.² У кажд<ого> из нас своя комната. Я пробуду здесь еще неделю, а затем на шхуне отправляюсь в Батум. Капитан порта обещал меня устроить, и погран<ичная> охрана обещала дать разрешение. Из Батума очень хочется проехать в Тифлис. Потом, вероятно, вернусь в Геленджик. Он совсем не нравится мне в этом году. Ездил с Л<юдмилой> Н<иколаевной> в Солнцедар. Там — Елена. В Солнцедаре больше пространства и открытое море. Погода все время хорошая, хотя был шторм сильный на днях. Дует теплый норд-ост. Душно. Писем от Вас не жду, даю слово. Мой поклон всем, кто его хочет — передайте, пожалуйста. Очень жалею, что не пришлось повидаться с Левушкой. Вы, вероятно, уже в Ц<арском> С<еле>? Ник<олаю> Ник<олаевичу> — низкий*

Преданный Вам ПЛукницкий

1. Л. Н. Замятина (урожд. Усова, 1883-1965) находилась в Геленджике с конца августа до 10 сентября 1927 г., затем перехала в Сухуми (см. след. письмо, а также: Замятин Е. И. Письма к Л. Н. Замятиной // Рукописные памятники. Вып. 3, ч. 1. СПб.: Изд-во РНБ, 1997. С. 322-327).

2. Рождественский Всеволод Александрович (1895-1977) — поэт, переводчик. В 1926-1928 гг. южные маршруты Лукницкого и Рождественского не раз пересекались; об их отношениях см. коммент. в: Лукницкий. Дневник 1928. С. 387-388 и др.

* Обрыв текста. — Т. Д.

20
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
<Конец августа-начало сентября 1927?>. Ленинград

Милый Павел Николаевич,

конечно, мы не можем уехать из Города. Это не ново, не правда ли?

Желаю Вам купаться, веселиться, писать стихи

Борис<оглебский>¹ был в цензуре, где будто узнал все о Синей звезде.²

Ник<олай> Ник<олаевич> шлет привет.

Ахм<атова>

1. Борисоглебский (наст. фам. Шаталин) Михаил Васильевич (1896-1941) — прозаик, художник. С 1924 г. секретарь Бюро Секции прозаиков и поэтов при Всероссийском Союзе поэтов.

2. Сборник Гумилева "К Синей звезде" (Париж, 1923), многие стихотворения которого написаны в пору влюбленности Гумилева в Е. К. Дюбуше (вторая половина 1917-начало 1918 г.), которую Гумилев называл Голубой Звездой.

21
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
<Начало сентября 1927>. Геленджик

Дорогая Анна Андреевна!

И я все еще в Геленджике. Четвертые сутки свирепствует норд-ост, валит с ног людей и срывает с якорей суда. Моя шхуна — "Покотранс", заблудилась где-то в море, и я тщетно жду ее прихода. Если она не придет в течение ближайших дней, я, кажется, куплю билет и отправлюсь в Батум обычным путем — пароходом.

Людмила Николаевна 7-го или 9-го сентября уезжает в Сухум. Может статься — поедем до Сухума вместе. С завтрашнего дня с отъездом Всев<олода> Рожд<ественского> в Коктебель я остаюсь совсем один в пустой даче. Виктор Мануйлов уехал уже давно, Людмила Николаевна живет с Еленой Грузиненко в Солнцедаре — в 7 верстах отсюда.

До этого проклятого норд-оста здесь было тепло, я спал в саду, очень много купался. Два дня (31/VIII и 1/IX) — провел с Л<юдмилой> Н<иколаевной> и Еленой на Тонком Мысу, и слишком увлекся купаньем — на 2-й день моего пребывания там я купался шесть раз и пробыл в воде часа четыре. [Кстати: уезжая с Тонкого Мыса на моторной лодке, я уронил в море чемоданчик, в котором были книги и тетрадка моих стихов, а в ней — фотография Н<иколая> С<тепановича>. Было совсем темно, но я сразу же прыгнул в море, нырнул и поймал чемоданчик под водой. Все промокло и высохло только на следуюшвй драь, а чемоданчик и до сегодняшнего дня не просох.] А на следующий день пришла ко мне слабость и уже не купался вовсе.

Сегодня чувствую себя отлично и полез в воду опять, но уже ненадолго.

Не имея о Вас сведений, я хотел уже предаться беспокойству, но вчера получил открытку от папы, где он пишет: "А<нна> А<ндреевна> здорова". Это все, что мне нужно знать, и я доволен.

Не нравится мне в этом году Геленджик, и море здесь не настоящее, и люди неинтересные. Уныло здесь... Все надеюсь найти место, которое пришлось бы мне по душе — вот, может быть, около Батума будет лучше. Тогда поселюсь где-нибудь там недели на полторы.

Передайте, пожалуйста, мой поклон Николаю Николаевичу и Анне Евгеньевне. Иркину ручку целую. А как Ц<арское> С<ело>? Преданный Вам

ПЛ<укницкий>

22
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
23 сентября 1927. Ленинград

В. К. Шилейко писал в Москву своему приятелю в 1925 г.: "Левушка не пейте вина, а если уже случится грех, то выпив не пишите писем"...

23
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
1 октября 1927. Минеральные Воды

Минеральные Воды,
1.Х.27

Дорогая Анна Андреевна!

Вот хожу тут по станции и смотрю на Кисловодский поезд, на будочки, на буфет, вдалеке Эльбрус — все те места, которые Вы* видели в этом году. Привет Вам от Минеральных Вод!

Ваш ПЛукницкий

24
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
26 или 27 марта 1928. Ленинград

Приехал Лева, Ахматова просит приехать Ленинград¹

1. О пребывании Лукницкого в Токсово (под Ленинградом) и днях, проведенных с Левой в Ленинграде см.: Лукницкий. Дневник 1928. С. 365-368. Гумилевы уехали в Бежецк 30 марта.

25
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
28 июня 1928. Теберда¹

Дорогая Анна Андр<еевна>

Я уже третий день в Теберде. Вчера и сегодня — ослепительная погода. Великолепное зрелище: ночью проходят облака, цепляясь за склоны гор; когда к утру они уходят, остается след — сверкающие снеговые равнины. Днем от жаркого солнца снег тает, горные вершины в голубоватом тумане рождают ручьи, и они бегут вниз стремительными горными ручейками. Эти ручейки добегают до нас бурными, чистыми горными реками, вливаются в Теберду. Я вижу весь процесс образования рек и облаков. В ущельях, как вино в мехах, зреют ветры, еще не зная, в какую сторону — к морю, на юг, или к северу — в степи — придется им лететь и гнать облака. Каждое утро я смотрю на ледяные вершины Аманауса, и каждое утро эти вершины меняют свои очертания; в бинокль видны громадные трещины, лавины, оползни. Снега переливаются всеми оттенками, они то нежные, розовые, ласковые, то темно-синие, пугающие, давящие... В вышине — совсем как аэропланы, — планируют орлы; у самой земли летают широкоперые совы. Мы каждый день уходим в горы. Завтра идем к истокам реки Джемагат, — там изумительные озера. В горах живут отшельники, — подальше, есть люди, которые не спускались в долину по 30 лет. Замечательные, умиротворенные, спокойные и благостные люди, которые с улыбкой слушают рассказы о тревогах мира. В лесах — медведи, которые боятся людей, и волки. Склоны гор усеяны земляникой. Воздух легкий и пьяный — население лениво и беспечно, живет только этим блаженным воздухом. Здесь хорошо. Здесь не читают газет. Никому не интересно, что делается там, за пределами...

Здесь хорошо.

Мы пробудем здесь до 8 или 10 июля, проводя дни в блужданиях по горам. Вчера мы еле выбрались из них, забравшись по отвесной скале к альпийскому лугу. Вчера же я купался в ледяной реке, которая в периоды ливней ворочает камни по 500 пудов весом.

Будьте добры, передайте прилагаемое письмо Анне Евгеньевне,² кланяйтесь Н<иколаю> Н<иколаевичу> и поцелуйте Ирку.

Ваш ПЛукницкий

28.VI.1928

1. 22 июня 1928 г. Лукницкий вместе с Н. Тихоновым, В. А. Кавериным и М. К. Неслуховской (женой Н. С. Тихонова) уехал на Кавказ. Какое-то время вместе с ними был брат В. Каверина Л. А. Зильбер с женой; с конца июля Лукницкий путешествовал один, его маршрут: Баталпашинск (позднее переименован в Черкесск) — Теберда (25 июня- 13 июля) — Сухум (18-24 июля) — Гагры (28-29 июля) — Туапсе (30 июля-5 августа) — Керчь (7-9 августа) — Ялта (11-28 августа) — Скадовск (31 августа-12 сентября) — Хорлы (13-15 сентября) — Херсон (17-18 сентября) — Одесса (18-26 сентября). Подробнее см.: Лукницкий. Дневник 1928. С. 433-445. Кроме публикуемых здесь писем Лукницкого к Ахматовой в его дневнике сохранились пометки о не дошедших до нас письмах и открытках 26 июня, 9, 21, 25 июля, 8, 12, 17, 24, 29 августа, 1, 9, 17 (послано 18-го), 21 сентября.

2. Письмо Лукницкого к А. Е. Пуниной см. на с. 310-311.

26
О.Э. МАНДЕЛЬШТАМ, П.Н. ЛУКНИЦКИЙ, Н.Я. МАНДЕЛЬШТАМ — А.А. АХМАТОВОЙ
25 августа 1928. Ялта

Дорогая Анна Андреевна,

пишем Вам с П. Н. Лукницким из Ялты, где все трое ведем суровую трудовую жизнь.¹

Хочется домой, хочется видеть вас. Знаете [так. — Т. Д.], что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми — с Николаем Степановичем и с вами. Беседа с Колей не прервалась и никогда не прервется.

В Петербург мы вернемся ненадолго в октябре. Зимовать там Наде не велено.

Мы уговорили П<авла> Н<иколаевича> остаться в Ялте из эгоистических соображений. Напишите нам.

Ваш О. Мандельштам

25/VIII 1928

Дорогая Анна Андреевна!

Сегодня меня приняли на работу десятником, и сегодня же рабочком уволил меня со службы, п<отому> ч<то> здесь другие кандидаты, из "выдвиженцев". Но все же работаю все это время на сдельной, очень утомительной и грязной работе — делаю обмеры и планы подвалов. Устаю.²

Уеду из Ялты как только заработаю денег на дорогу до Одессы — через неделю-полторы.³

Сейчас 8 ч<асов> вечера, я пришел к О<сипу> Э<мильевичу> прямо с работы; приятно провести этот вечер не в одиночестве.⁴

Сегодня получил письма из Одессы. Мама пишет о Вас, о том, что Вы нездоровы. Не надо, не надо, поправляйтесь скорее.

Приду домой, буду думать о Костре, и вспоминать стихи.⁵

О<сип> Э<мильевич> напрасно пишет о своем эгоизме. Даю Вам слово.

Мне грустно сейчас на юге, но надо работать — все это довольно унылая авантюра.

Целую руку. И мне, и мне напишите.

Ваш ПЛукницкий

25/VIII 1928

Милая Анна Андреевна!

Нам грустно в Ялте и хочется домой. Здесь стоит холодное, не крымское лето. Сейчас такие гадкие вечера, что я сижу в теплом платке. Работаю дико много. Устаю. Все мы — и О<сип> Э<мильевич>, и П<авел> Н<иколаевич>, и я ведем трудовую жизнь. Скоро будем в Питере. Очень хочу вас видеть. Вспоминаете ли вы меня хоть когда-нибудь.⁶

Целую вас.
Очень люблю. Над.

[Приписка П.Н. Лукницкого:] Мой адрес — Ялта, до востребования.

ПЛ<укницкий>

1. О. Э. и Н. Я. Мандельштам жили в Ялте с июня 1928 г.; вернулись в Ленинград в сентябре. Об этом ялтинском периоде жизни Мандельштамов и роли в ней Лукницкого см.: Лукнцкий. Дневник 1928. С. 433-446.

2. Лукницкий, остро нуждаясь в деньгах, пытался, со многими трудностями, устроиться на временную работу.

3. Лукницкий приехал в Одессу 18 сентября, до этого побывав в Скадовске, Хорлах и Херсоне, см.: Лукницкий. Дневник 1928. С. 441.

4. См. дневниковую запись Лукницкого за этот день: "День был трудным, к вечеру смертельно болит голова. Но все же пошел к Мандельштаму — сегодня 25 августа, хотелось не быть одному. Писали письмо А. А. (вместе)" и в "таблице времени", которую вел в этот период Лукницкий: "7-8, 8-9, 9-10 <часов вечера>. У О. Э. и Н. Я. Мандельштам. Пишем письмо А.А., разговоры обо всем понемногу. О. Э. подарил мне свой том "Стихотворения", дал читать статьи [сб. статей Мандельштама "О поэзии". М.; Л., 1928. — Т. Д.] и "Зависть" Олеши. Угощал грушами" (Лукницкий. Дневник 1928. С. 439).

5. "Костер" — сборник Гумилева (1918). Вечер Лукницкий провел в компании студентов-техников из Ленинграда, с которыми познакомился в Ялте, за чтением стихов Гумилева и Мандельштама (Лукнщкий. Дневник 1928. С. 439, 443).

6. Вероятно, таким образом Н. Я. Мандельштам напоминает Ахматовой о том, как в апреле-мае 1925 г. они вместе жили в пансионе Зайцева в Детском Селе, где лечились от туберкулеза, ср. в поздних воспоминаниях: "До встречи в Царском я с Ахматовой была еще мало знакома. <.. .> Настоящая дружба началась у нас с Ахматовой на террасе пансиончика, где мы лежали закутанные в меховые полушубки, дыша целебным царскосельским воздухом" (Мандельштам Н. Я. Вторая книга. С. 230).

27
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
<Начало сентября 1928>. Ленинград

Павел Николаевич,

Ваши "SOS"ы вызывают недоумение. Если на юге в этом году так плохо, зачем же там оставаться. Н<иколай> Н<иколаевич> говорил, что Вы женились.¹ Сам он уехал в Сочи на месяц...²

Приезжал Лева, жалел, что не видел Вас³

Жму Вашу руку

Ахм.

[Приписка сбоку:] Конечно, болею все время.

1. Подтверждений этому нет.

2. Об отдыхе Н. Н. Пунина в Сочи см. его письма: Пунин. С. 298-303.

3. Вероятно, Л. Гумилев приезжал в Ленинград в конце августа-начале сентября. См. письмо Л. Гумилева Лукницкому <осень 1928> (письмо 28).

28
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
9 сентября 1928. Скадовск¹

Дорогая Анна Андреевна!

Вот и Скадовская тишина кончается, милая тишина. Здесь я предавался самому беззаботному бестревожному отдыху [; думал, читал]. Читал статьи О. Мандельштама, недавно изданные "Академией"² — прекрасные, самолюбивые и гневные статьи. Читал умную, но хитрую "Зависть" Ю. Олеши.³ Пробовал писать и много думал.

Странная, большая морская деревня — этот Скадовск. Здесь море, похожее на озеро, мелкое, светлое, прозрачное, с беззвучными, из слежавшихся (словно прессованных) водорослей, берегами. Великое множество ленивых рыбацких шлюпок. Вдоль берега, на горизонте, всюду великое множество ленивых игрушечных парусов. Рыбаки здесь храбрые: в маленьких плоскодонных шлюпках (чуть больше тех, снующих по Фонтанке), ходят сюда из Очакова, из Херсона...

Завтра один из них, бородатый, всклокоченный, повезет меня на остров Джарылгаг. Там высокий маяк и белый песок, а чуть дальше — вольница диких зверей — заповедник.

Сегодня видел во сне Тапа, но у него было три глаза (третий на губе), мне сделалось страшно, и я проснулся. Было тихо и темно и одиноко, а Тап все смотрел на меня тремя глазами и улыбался, открывая десны. Скажите ему, что он нехороший: зачем так сниться? Дикие звери куда лучше, у них не бывает третьего глаза.

В 60 верстах отсюда — Аскания Нова, б<ывшее> имение Фальц-Фейна. Там зверей видимо невидимо всяких: есть страусы, жирафы, крокодилы... Жаль, что не удастся там побывать.

На нашем дворе — печаль: в соседнем доме жила семья: муж, жена и двое детей. Месяц назад они поехали в Одессу погостить у родных, а потом выехали сюда на парусно-моторной шхуне "Валюта". Шхуна вышла из Одессы и сюда не пришла. Ждали их, ждали, а на шестнадцатые сутки в 40 верстах от Одессы рыбаки нашли трупы капитана и матроса с "Валюты" и две бочки керосина. Почему и как погибла шхуна- никто не знает. Позавчера приезжала сюда родственница погибших, взяла их вещи. Дом все время перед глазами — немой и враждебный. Словно может что-то сказать, но не хочет. Я был в этом доме.

Уеду отсюда в Одессу на днях, вероятно, морем, вероятно, на парусной шхуне. Хотелось бы побывать еще в Голой Пристани, Херсоне и Очакове, но не знаю, будет ли оказия.⁴

Ничего, — решительно ничего не знаю о Вас, и это единственное, что омрачает меня. Убеждаю себя, что все у Вас благополучно, но это плохое лекарство, бывают моменты, когда тревога нарастает, и ее нельзя усмирить. А телеграфировать Вам — не смею, Вы рассердитесь.

Поклон Николаю Николаевичу — он, конечно, увлекается театром кабуки, и я завидую ему.

В Одессе проживу полторы-две недели. Пожалейте меня: попросите Иру написать мне открытку, она ласковая, она не откажется. Мой адрес: Одесса, до востребования.

Преданный Вам ПЛукницкий

9.IX.1928.

Порт Скадовск

1. Лукницкий был в Скадовске с 31 августа по 12 сентября 1928 г.

2. Сборник статей О. Э. Мандельштама "О поэзии" вышел в издательстве "Academia" в конце июня 1928 г. См. также выше примеч. 4 к письму 26.

3. Роман Ю. К. Олеши "Зависть" вышел в издательстве "ЗИФ" в 1928 г.

4. Из перечисленных мест Лукницкий побывал только в Херсоне и в Одессе, см. его маршрут в примеч. 1 к письму 25.

29
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
14 сентября 1928. Ленинград

14 сент<ября>

Благодарю Вас, милый Павел Николаевич, за Ваши письма и память о нас. Николаша в Сочи, кажется доволен.¹ Шилейко приезжает 5 окт<ября>.²

Анна Евг<еньевна> и Ира шлют Вам привет. Я была больна все лето, но теперь мне хорошо. Кажется все.

Ахм<атова>.

1. См. примеч. 2 к письму 27.

2. Шилейко приехал в Ленинград 9 октября, по-прежнему жил в Мраморном дворце и преподавал в университете до июня 1929 г. (Шилейко. С. 227 и cл.).

30
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
9 ноября 1928. Ленинград

Доверенность

Настоящим доверяю Павлу Николаевичу Лукницкому получить в почтов<ом> отделении высланное мне Центр<альной> Комиссией по Улучш<ению> быта Ученых при С<ов>Н<ар>К<оме> (Москва ул. Кропоткина 16) обеспечение в размере 59 р<ублей> 50 к<опеек>, согласно извещения 0190-645, от 2/XI 1928.

Анна Ахматова

9/XI 1928

Собственноручную подпись Анны Андреевны Ахматовой удостоверяю.

Секретарь Л/о Всероссийского Союза Поэтов      ПЛукницкий

31
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
1 апреля <1925-1928>. Ленинград

1 апреля.

<Т?> сказал: если [Вы] вы будете [будете вести] все записывать, это будет дневник идиота!

32
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
<1925-1928>. Ленинград

[Мне очень приятно] Спасибо, что вспомнили нас, Володя¹ сейчас здесь, он уезжает в Москву в субботу. Все эти дни будем ждать Вас. (Я бываю дома до часу дня). До свидания.

Жму Вашу руку.

А. Ахматова

1. В. К. Шилейко.

33
А.А. АХМАТОВА, Н.Н. ПУНИН — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
14 августа 1929. Ленинград

14VIII 29

Утомленные до бела раскаленным асфальтом Проспекта 25-го Октября, мы в 3 ч<аса> 22 м<инуты> легко вскочили на подножку трамвая № 23. Слегка встряхивая и качая из стороны в сторону, трамвайный вагон понес нас мимо: пустырей, кооперативов, общественных уборных, и наконец по деревянным шатким мостам, ведущим на острова. Но не надолго. Вот уже блеснули голубые воды Средней Невки. Однако ветер, оказавшийся недостаточно сильным, и усталость трамвайного пути заставили нас отказаться от нашего намерения: идти под парусами. Придя на Стрелку, мы рассматривали море; было облачно и туманно; вдали виднелся Кронштадт. Он громаден и ослепителен и не похож на земные города.

Передайте, пожалуйста, наш поклон всем знакомым. Преданные Вам Ахматова НПунин

34
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
8 декабря 1929. Ленинград

Нельзя же заставлять писать мудрые или чувствительные вещи человека, который спит от усталости.

Ахм<атова>.

8 дек<абря> 1929.

35
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
18 мая 1931. Ленинград

18 мая

Милый Павел Николаевич, мне позвонила Евгения Павловна¹ и сказала, что сегодня провожает участников Вашей экспедиции.² Поэтому пользуюсь случаем поблагодарить Вас за Вашу любезную открытку из Ташкента.³ Вы знаете, я не охотница писать по почте. У нас все благополучно: дни чудные, в саду зацветают яблони. Желаю успеха.

Ахматова.

1. Мать П. Н. Лукницкого, см. примеч. 8 к письму 14.

2. В мае 1931 г. Лукницкий — старший коллектор и заместитель начальника организованной Центральным научно-исследовательским геолого-разведывательным институтом и Среднеазиатским геолого-разведывательным управлением экспедиции на Памир. Экспедиция продлилась без малого полгода, осенью 1931 г. Лукницкий ненадолго вернулся в Ленинград, чтобы почти сразу начать подготовку к следующей памирской экспедиции и еще до нее принять участие в полярной экспедиции А. Е. Ферсмана. См.: Перед тобой земля. С. 145 и сл.

3. Текст "открытки из Ташкента", как и многие другие письма Лукницкого, в Коллекции не сохранился.

36
А.А. АХМАТОВА — П.Н. ЛУКНИЦКОМУ
4 мая 1932. Ленинград

Павлу Николаевичу / Лукницкому / суеверному / — от дурного / глаза /

Ахматова

1932. 4 мая.¹

1. Лукницкий вернулся из второй памирской экспедиции в конце марта 1932 г., а уже в мае снова улетел в Ташкент. В его задачу входило укрепление пограничных районов Памира. См.: Перед тобой земля. С. 159-160. Видимо, эта записка, по сложившейся между ним и Ахматовой традиции, была напутствием Лукницкому, ср. надпись на "Четках" перед его отъездом в июле 1925 г. (примеч. 1 к письму 4), обмен надписями в июне 1928 г. (см. с. 11 наст, сб.), и т. д.

37
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
27 января 1962. Комарово¹

Дорогая Анна Андреевна!

В авторском примечании к "Поэме без Героя" сказано:

"...Другие, в особенности женщины, считали, что "Поэма без Героя" — измена какому-то прежнему "идеалу" и, что еще хуже, разоблачение моих давних стихов ("Четки"), которые они "так любят""...

А еще, — Вы говорили мне, что многие нынешние читатели (особенно читательницы) считают поэму "непонятной".

Мне хочется высказать Вам мои мысли по этому поводу, а заодно и по некоторым другим поводам.

Когда на днях Вы прочитали мне эту поэму, я слушал ее, знакомился с нею впервые, ибо совершенно не помню чтения Вами начала поэмы в красной гостиной Союза Писателей в январе 1941 года, хотя и был там, в числе Ваших слушателей.²

Облекаемый горными струями Вашего голоса, погружаясь в поэму, я ныне примечаю, что сложны, может быть даже кому-то трудны для понимания, Ваши мысли, Ваши чувства, но выражены они предельно простыми словами, и потому ничего непонятного в поэме нет.

Причины "непонятности" поэмы у разных людей, конечно, различны, но все они, по-моему, легко объяснимы. Поэма требует активного, а не пассивного восприятия, читая или слушая ее надо думать, а далеко не все на это способны. Поэма одета в доспехи, защищающие наиболее уязвимые жизненные ее места от невежества. Нужна известная сумма знаний, чтобы все химические элементы, какие сочетаете Вы, вызывая нужные Вам реакции, сразу растворялись в сознании, а не воспринимались как некое нерастворимое инородное тело.

Автором предполагается, что все, необъясненное в примечаниях, ведомо минимально подготовленным к путешествию в стихию поэзии людям. Но, может быть, это предположение в отношении иных нынешних читателей ошибочно? И далеко не всем, даже за долгие годы бесплотного обывательского существования, удается испить живую воду "вежества". Таким людям "Четки" еще кое-как понятны потому, что на "Четках" нет нагрузки отяжеленных десятилетиями раздумий, нет и синтеза многовековых и многонародных слоев всеевропейской духовной культуры. "Четки" созданы еще в двух измерениях. Третье тогда только прорастало, уходя в глубину лишь своими первыми, едва народившимися как кристаллы сантиметрами.

В этом (и только в этом) отношении их можно сравнить с "Романтическими стихами", автор которых томим щемящим и трепетным чувством влечения к неминуемому блаженству, но еще не погрузился в его пучину. И потому мир для него — только плоский портрет, еще не способный выйти из рамы, жарко и жадно припасть к нему, опьяненному и счастливому победителю.

Долог путь от "Романтических цветов" до "Души и тела" и "Заблудившегося трамвая". Но еще дольше Ваш полет от "Вечера" и "Четок", то на крыльях "Белой стаи", то с поднятыми ураганным ветром семенами "Подорожника", к монументальной "Поэме без Героя".

Третье измерение росло, направляемое остротой видения, формируемое жизненным опытом, питаемое постепенно возникавшей мудростью, все более глубинными и пестроцветными дивами чувств.

В простые слова уложился огромный мир, раскинувшийся в трех, широко и глубоко масштабных измерениях.

Такой мир можно увидеть лишь высшим напряжением духовных сил, притом не днем (когда внимание рассеивается посторонними звуками, красками и любыми, вторгающимися в умозрительную работу, распылителями сознания), а только в ночи, — раскрывающей над нами усыпанное звездами, бездонное мироздание. Пусть это небо — даже в четырех стенах:

(Цитирую по памяти, простите за вероятные неточности).³

Вот почему в поэме — не дневная Ахматова "Четок" и "Белой Стаи" (хотя и в них уже есть случайные ночные видения проростков третьего измерения), а ночная Ахматова, переплавившая все бреды, все муки, все годы свои в исполинскую чудесно-прозрачную призму.

Три измерения — это ясный и чистый взгляд на мир, сквозь гигантский хрустально-прозрачный куб. Мир сквозь него виден уже невесомым, очищенным до степени призрачности от всяческой земной пыли. Взору, устремленному сквозь такой куб, оказалось доступно охватить весь мир, весь наш ХХ-й век, всю духовную и эмоциональную жизнь эпохи. И на первом плане этой вселенской картины — уже личное пристрастие, личная любовь автора:

пронизанный ветром пятидесятилетнего ахматовского творческого лирического дыхания, в котором, как вдох и как выдох, черные ночи чередуются с белыми.

В этом частом, трудном, мучительном чередовании — грудной, только кажущийся слабым, а в действительности очень сильный голос поэта.

Николай Петрович Горбунов,⁵ некогда личный секретарь В. И. Ленина, позже организатор и начальник многотрудных высотных памирских экспедиций, коммунист, впоследствии, в 1938 году погибший в ссылке, был, несомненно, человеком трезвым, не склонным ни к мистике, ни к фантасмагориям. Но он обладал романтической любовью к исследованию всего неведомого, неисследованного. И когда, в 1933 году, упорный альпинист, он совершал труднейшие (были человеческие жертвы) первовосхождения на высочайшую в СССР горную вершину, — он, поднимаясь шаг за шагом на высоте более 7000 метров над уровнем моря, был пленен необычайными впечатлениями, о которых сам мне вскоре, едва оставшись живым, рассказывал...

Кислорода в воздухе не хватало. Внезапно слух восходителя наполнился странными и неведомыми звуками неземной мелодии, и перед глазами возникли прозрачные фиолетовые кубы, они были звучащими, из них все было вокруг сделано, и весь мир теперь был виден только сквозь них, — справа, слева, впереди — страшные пропасти, череда за чередою за ними снежные, призрачные хребты, разделенные глубочайшими ущельями, с висячими ледниками по их черно-скалистым склонам, — так, до бесконечно далекого горизонта... Это был тот же мир, о котором он догадывался по слитым воедино крупинкам прежде добытых знаний и представлений, и, однако, это был и совсем иной — страшный, но ничуть не пугающий, фантастический, но ото дня рожденья знакомый, удивительный, воодушевляющий до восторженного пренебрежения к самой смерти, мир... Земной, но и космический... Все в нем было живой реальностью и непререкаемой истиной, хотя всего этого ни сам исследователь, ни кто-либо на свете другой никогда не видел...

Такое можно увидеть, услышать и прочувствовать только на трудно вообразимой и все же достигнутой страшной высоте, гордо пройдя труднейший и мучительный путь!

Я живо представляю себе Вашу поэму таким аметистово-фиолетовым, кристально-прозрачным, полным музыкально-чистого звучания кубом, сквозь который весь хорошо знакомый мир видится правдивым, истинным, строго реалистическим, но преображенным силой вольного духа...

Я рад неделе общения с Вами, после стольких лет разнобережной жизни. Мне как-то отвычно было уже погружаться в эпоху поэзии начала века (изученную мною благодаря Вам), а потом в эпоху двадцатых годов (пережитых мною в частом и тесном духовном общении с Вами, облагородившем меня, определившим для меня многие принципы на всю последовавшую мою жизнь).

Отвычно: лесные чащи Акумы и Серого Оленя, и даже лагуны Акумбалы (в моей неопытною рукой сделанной поэме 1928 года),⁶ — утонули в глубинах "общей" истории. Я оказался занят всем на свете другим. Казалось, где-то — бесконечно далеко — и Вы (та, прежняя), — за водораздельным хребтом разных мироощущения и миропонимания.

Причина тому понятна: с 1930 года, с Памира, с путешествий моих, с захватившей меня всецело, по-новому крылатой для меня, жизнью, началось формирование моего нового мировоззрения.

Между мною и Вами появилась тектоническая трещина внутреннего, никогда мною не высказанного вслух, несогласия в отношении Вашем и в отношении моем к окружающей нас "современности".

Мне показалось, что Вы не поймете того, что, по мере общения с тысячами различнейших людей, в различных социальных слоях населения (чего были лишены Вы) открывалось все шире мне, не переступите через трагизм и боль нанесенных Вам этим новым миром обид и не преодолеете давящую сердце скорбь.

Но оказалось все иначе... Сила Ваша оказалась поистине удивительной. Вы нашли в себе мужество, волю и разум подчинить личное общему, Вы поняли в новом главное: в порой диком и страшном облике — животворный, способный к величайшему взлету-дух.

Огромное благородство, подвиг самоотверженности понадобились от Вас для этого, и еще больший подвиг для того, чтобы, поняв это главное, перейти в иную эпоху, встретившую было Вас ураганным, противным ветром, — перейти, не потеряв себя, не изменив ни себе, ни единому принципу Человечности, ни родной России, той, которая во все эпохи и во все времена прошлого, настоящего и будущего, — едина величием своего народа.

Не с покаянной (как многие лицемерно каявшиеся), а с гордо поднятой (потому что и не в чем Вам было каяться, — каяться надо было перед Вами) головой, свободная из свободных, смело и уверенно, — как мусульманский праведник по волоску пророка идущий над бездной в рай — вошли Вы в эпоху новую... Вошли победительницей. Позади Вас остался висячий, качающийся под ногами, но прочный мост через мироздание — мост на пути из забвения в грядущее...

И потому — стихи Отечественной войны. Потому — признательность к Вам тех, кто сражался и умирал за родину, побеждая врага. Потому — злобные вопли тех, кто был источен бациллой приспособленчества, предательского равнодушия, обывательского эгослужения и кое-чего еще.

Даже к Сфинксу наших времен, погрузившему когтистые лапы в опаленные его пристальным и загадочным взором пески бездыханных пустынь, — даже к этому Сфинксу, таинственно-жестокому, но запечатленному историей на тысячелетия, Вы сумели отнестись без предвзятости, сумели бесстрашно взглянуть ему прямо в глаза, с неколебимой гордостью. И сфинкс потупил глаза.

Это легко делать многим теперь, когда каменные его глаза закрыты навсегда, и все знают, что веки его никогда не поднимутся. А тогда...

Я думаю, именно тогда Вы проникли в понимание всего, — и ужасного и величественного.

Вот, из нелицеприятного, гордого, мудрого проникновения в суть ужасного и величественного, характеризующего наше поразительную и многообщеющую [так. — Т.Д.] эпоху, и родилась, я полагаю, "Поэма без Героя", и Вы, наверняка, хорошо знаете, что Герой в этой поэме все-таки есть, этот герой — Россия.

Блок был бы рад Вашей поэме, она представилась бы ему близкой его духу. И рад ей был бы, по-иному, по-своему, чаровник слов Осип Мандельштам.

Прозрачно-фиолетовый куб, сквозь который Вы увидели ХХ-й век своей родной страны, облагает Вашу поэму своей хрустальной, неприступной чистотой навеки.

Она — такое же свидетельство нашего века, как трилобит или фузулина — свидетельства геологических эпох, еще не знавших на нашей Планете — человека.

Она удивительно проста и ясна. В ней, повторяю, сложны и трудны мысли, но словесное выражение их отличается предельной отчетливостью.

Вот почему поэма понятна, — а в будущем будет и общедоступна (я не боюсь второго смысла этого слова), близка всем, как стали в свое время общедоступны и близки всем творения Пушкина.

27 января 1962 г.

Комарово.

ПЛукницкий

1. Ахматова приехала в Комарово 16 января 1962 г. Встреча с Лукницким состоялась вечером 18 января. Эта встреча и разговоры, которые Ахматова вела с Лукницким в последующие дни, подробно описаны в альбоме "Acumiana. 1962", составленном впоследствии Лукницким, малая часть их опубл. в: Перед тобой земля. С. 287-288. Там же (с неточностями) напечатано стихотворение, которое Лукницкий записал на следующее утро. Воспроизводим его по Альбому IX-2, л. 107:

2. См. с. 22 наст. сб.

3. Неточно цитируется стихотворение Мандельштама "Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне...".

4. Строки из стихотворения Н. Н. Асеева "Ленинграду".

5. Николай Петрович Горбунов (1892-1937) — государственный деятель, академик (1935), руководитель Таджикско-Памирской экспедиции. См. о нем: Перед тобой земля. С. 145 и сл.

6. Текста этой поэмы в Коллекции нет.

38
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
6 февраля 1962. Москва¹

Дорогая Анна Андреевна!

Все Ваши поручения я выполнил, — В. В. Шкловскую,² Хазина,³ Нику Глен⁴ поставил в известность о Вас, о Вашем здоровье, о Вашем пребывании в Комарове. Надя Мандельштам через них всё знает тоже, и даже звала меня в Тарусу, в гости (поехать я не могу, — очень уж занят).

Не могу установить точную дату выхода "Вечера", — перерыл всё, нигде не записана.

А вот Вам — на восемнадцати страницах — всякие библиографические данные и кое-какие сведения из Вашей биографии, из того, что записано у меня.⁵ Конечно, записей у меня много больше, да надо в них разобраться, отсеять, очистить от лишних и незначительных мелочей. Теперь начну постепенно делать это.

Простите, что посылаю эти 18 страниц неперепечатанными, — нет времени!

Все комаровские фотографии проявил. Получилось великолепно. На днях начну печатать и понемножечку посылать Вам.

Сегодня получил письмо от Е. Полонской.⁶ Пишет, что все экземпляры той фотографии ее брат⁷ "пять дней назад" передал Вам, и что экземпляр для меня она не решилась у Вас спросить. Поэтому будьте добры, дайте ей один экземпляр, чтоб она переслала его мне. Очень жду. Просить, чтобы Вы прислали мне сами, — не смею, не в моих это "младшекатуньих" правилах. Будьте здоровы, это — главное! Кланяюсь Ире, Анни [так. — Т. Д.], их мужьям, ЛДБ.⁸

Глубоко уважающий Вас ПЛукницкий

6 февраля 1962

Москва А-422, Дмитровское шоссе 3, кв. 77

1. С 1953 г. Лукницкий жил в Москве.

2. Шкловская Варвара Викторовна, дочь В. Б. Шкловского.

3. Хазин Евгений Яковлевич (1893-1974), брат Н. Я. Мандельштам.

4. Глен Ника Николаевна (1928-2005) — переводчица, с 1958 по 1963 г. литературный секретарь Ахматовой. О ней см.: Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. 1952-1962. М., 1997. С. 746 и др.

5. Хранятся в личном фонде А. А. Ахматовой в ОР РНБ (ф. 1073).

6. Полонская (наст. фам. Мовшензон) Елизавета Григорьевна (1890-1969) — поэтесса.

7. Мовшензон Александр Григорьевич (1895-1965) — театральный критик. См. упоминания о нем в записных книжках Ахматовой (ЗК; см. указ. имен).

8. Большинцова (по первому мужу Стенич) Любовь Давыдовна (1908-1983) — переводчица. О ней см.: Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. 1952-1962. М., 1997. С. 637-638 и др.

39
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ — А.А. АХМАТОВОЙ
15 февраля 1962. Москва

Дорогая Анна Андреевна!

От всей души благодарю Вас за прелестную Анну Ахматову — одну — полученную от Е<лизаветы> Г<ригорьевны>, и другую — присланную ее братом.¹ Пишу им обоим.

Посылаю Вам 21 фото (две или три из них — копии для раздачи — если пожелаете раздать). Сам никому не давал, и без Вашей санкции не дам.

Аистенку (надо бы: Аннистенку!)² скажите, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным, и за то, что она позировала мне, — жду ее пронизанной светом фотографии, ее обещала мне Ира.³

Ире и Анни (и — если еще не уехала — Л<юбови> Д<авыдовне>) сердечный привет. Их мужьям — тоже.

А как бы мне хотелось, чтоб Вы сделали надпись на той фотографии, где я — впервые в жизни — оказался рядом с Вами на снимке! (Впрочем, это случилось раз в 1925 г., в саду Шер<еметевского> Дома, но снимок не в фокусе.)

В недалеком будущем займусь репродуцированием лучших из прежних фотографий, и пришлю Вам.

Долго ли Вы будете в Комарове?

Писать — куда?

Будьте здоровы, гуляйте, там хорошо, у Вас, в Комарове!

Почтительный, преданный

Ваш ПЛукницкий⁴

15/II62

PS. Получили ли Вы мое письмо, с библиограф<ическими> материалами — на 18 страницах?

[На об.:] А у меня теперь есть телефон И-6-00-00 доб. 405!

1. См. примеч. 5 и 6 к письму 38.

2. А. Г. Каминская.

3. И. Н. Пунина.

В Коллекции сохранились письма Лукницкому Е. Г. Полонской и А. Г. Мовшензона (Альбом VII-2, № 73 б):

1) Е. Г. Полонская — П. Н. Лукницкому:

"9/II62

Дорогой Павел Николаевич

Благодаря Вашему письму и вмешательству моего смелого брата я получила "Ваше" фото и отсылаю его Вам. Посылаю из Комарова, чтобы быть уверенной, что письмо придет к Вам.

Хорошо, что Вы ответили мне сразу. Вот что значит, писать все сейчас же и отправлять вовремя.

Будьте здоровы

Ваша Е Полонская

PS. Еще одну фотографию Анны Андреевны "En face" и с дарственной надписью от нее — Вам перешлет мой брат из Ленинграда, где у него есть большой конверт.

ЕП<олонская>".

На письме помета Лукницкого: "Приложена фотограф<ия> А. А. с надписью А. А.: "30-ые годы. "". На конверте помета Лукницкого: "Получ<ено> 12/II1962. Ответ — 12/II62".

2) А. Г. Мовшензон — П. Н. Лукницкому:

"Ленинград, 12.2.62

Дорогой Павел Николаевич

Фотографии для Вас Анна Андреевна дала мне 9-го вечером. Одну из них Елизавета Григорьевна послала Вам сразу же, а для другой у нее не оказалось конверта<,> и она просила меня послать ее Вам, когда вернусь в город, — что я и спешу сделать.

Не откажите в любезности подтвердить, что Вы это письмо получили (с вложением!) — ведь фотография Ахматовой это уже история литературы, не говоря о том, что приятно иметь ее у себя, да еще с автографом.

Уважающий Вас

А. Мовшенсон".

На письме помета Лукницкого: "Ответ и мое фото Е. Г. Полонской — отпр<авлены> 15/II62. ПЛ".