Щеглов Ю.К.
Черты поэтического мира Ахматовой

Говоря об описании поэтического мира какого-либо художника слова, мы имеем в виду задачу внутренней реконструкции наиболее общих и глубинных семантических величин (тем), лежащих в основе всех его текстов, и демонстрацию соответствия между темами и конструктами более поверхностного уровня — инвариантными мотивами, каждый из которых, в свою очередь, реализуется множеством конкретных фрагментов текста. Главным приемом поиска инвариантных мотивов и тем является сопоставление различных текстов одного автора с целью обнаружения в них общих черт смыслового, сюжетно-ситуативного, лексического и т. п. планов. По мере внимательного изучения, или медленного чтения, всего корпуса текстов автора эти сходства оказываются гораздо более многочисленными и разветвленными, чем может представиться обычному читательскому взгляду. На правомерность такого подхода к ее собственной поэзии А.А. Ахматова указывала в 1940 г.: "Чтобы добраться до сути, надо изучать гнезда постоянно повторяющихся образов в стихах поэта — в них и таится личность автора и дух его поэзии"1.

Применить эту рекомендацию к изучению творчества Ахматовой кажется более чем своевременным. Исследователями констатировано большое количество текстовых параллелей, вплоть до самых косвенных и замаскированных, между ее стихами и произведениями других авторов, как крупных, так и второстепенных. Но чем объяснить то, что научная мысль, проявляющая столько упорства, хитроумия и эрудиции при обнаружении у Ахматовой скрытых цитат из Амари или В. Комаровского, остается почти равнодушной к поистине огромному количеству более или менее явных автоповторений и автовариаций у самой Ахматовой? Ведь последние заведомо не менее важны для раскрытия тайн "личности автора" и понимания того, что именно он старается сказать и выразить во всех своих текстах; а без такого понимания (хотя бы интуитивного) рискованно формулировать даже сам тот ряд литературных имен, в котором следует искать релевантных параллелей к изучаемому явлению. Заимствования и отражения сами нередко подвергаются деформации, вписываясь в философскую и художественную систему заимствующего поэта, в его "гнезда постоянно повторяющихся образов". Как представляется, Ахматова принадлежит к числу тех поэтических личностей с резко индивидуальным, субъективным и селективным отношением к миру, у которых эта тенденция ассимилировать и пересоздавать чужие мотивы особенно сильна.

Из многочисленных случаев автоповторений пока приведем для иллюстрации лишь три, характерные широтой хронологического разброса и (во втором примере) выходом за пределы поэтического текста в область биографии поэта и стилистики его бытовой речи:

А сторож у красных ворот/Окликнул тебя: "Куда!" (1915) — И "Quo vadis?" кто-то сказал (1942);

Я теперь за высокой горою,/За пустыней, за ветром и зноем,/ Но тебя не предам никогда (1942); Я сейчас плохая, но своего переведу обязательно (ответ на предложение перевести стихи Г. Тукая; отметим, что сходство стихов и устного высказывания, переданного мемуаристом, распространяется даже на порядок членов предложения);

И столетне мы лелеем/Еле слышный шелест шагов (1911) — Звук шагов в Эрмитажных залах (1942) — И замертво спят сотни тысяч шагов (1959).

Следует отдать должное здравому смыслу и критической проницательности К. И. Чуковского, который писал: "Я люблю конструировать личность поэта по еле уловимым чертам его стиля, по его инстинктивным пристрастиям, часто незаметным ему самому, по его бессознательным тяготениям к тем или иным эпитетам, образам, темам"2 и дал, идя этим путем, превосходные "реконструкции" поэтических личностей Блока и Ахматовой (многие из излагаемых ниже наблюдений над тематикой Ахматовой восходят к Чуковскому).

Мы начнем с попытки очертить тематический комплекс, лежащий в основе поэтического мира Ахматовой. Данный термин связан с тем, что исходный (глубинный) уровень описания в настоящей работе мыслится не как некий абстрактный символ или краткая формула, а как достаточно сложное образование, целая система взаимосвязанных понятий и положений, как своего рода жизненная философия in a nutshell. В тематический комплекс включаются наиболее постоянные черты личности лирической героини, ее фундаментальные представления о мире и человеке и общая стратегия поведения.

Это отличает нашу модель мира Ахматовой от некоторых других "портретов" поэтических миров, выполненных в рамках поэтики выразительности. В них тема сводится к одной-двум несложным смысловым фигурам, из которых разнообразие конкретных мотивов выводится путем многоступенчатого и хитроумного варьирования3. Подобный подход как бы предполагал, что поэт все время высказывает одну и ту же и притом довольно элементарную мысль, но зато владеет искусством высказать ее множеством технически изощренных способов, под разными углами зрения и т. п. Ныне мы, наоборот, допускаем, что уже сами "базисные" идеи поэта могут быть достаточно богатыми и разнообразными. Не исключается, что они образуют единство, но природа его может быть различной. Не обязательно пытаться возвести эти ядерные идеи к какому-либо исходному семантическому инварианту; можно мыслить их соотнесенными иначе, например, как звенья одной цепи рассуждений, или даже как элементы совершенно гетерогенные, но субъективной волей поэта сведенные в некий органичный ансамбль.

Сформулировав тематическое ядро, мы затем демонстрируем ряд постоянных мотивов, развертывающих различные его компоненты и аспекты. Термином "мотив" обозначаются у нас единицы разного вида и разной степени конкретности. Среди мотивов фигурируют, например, событийно-ситуативные элементы (большинство мотивов); особенности актантной структуры лирического сюжета (напр., (21), (39)); типичные для ахматовской героини модусы отношения к действительности и лирические позы (напр., (12), (33), (38)); типичные характеристики, черты предметов и ситуаций (напр., (27), (57)) и др.

Роль мотивов в построении стихотворения может быть различной. Одни охотно используются в роли тематического или композиционного стержня, другие более годятся на роль периферийных аксессуаров, третьи могут с равным успехом занимать и центральные и периферийные позиции. Примеры того, как лирический сюжет синтезируется из инвариантных мотивов, можно найти в наших разборах конкретных стихотворений Ахматовой.

В принципе следует выделять еще один род единиц, отличающихся у Ахматовой большим постоянством. Это фигурально-образные средства, применяемые при конкретизации мотивов: типичные метафоры, гиперболы, эпитеты, символы и проч. Так, 'страдание' может описываться как "пытка" или "казнь", 'воспоминание' — быть представленным как физическое действие или движение (путешествие, спуск в подземелье, извлечение из ларца и т. п.). Очевидно, что подобные тропы, как и мотивы, восходят к тематическому ядру и существенны для его правильной формулировки, однако в настоящей статье они систематически не описываются (хотя могут упоминаться при соответствующих мотивах или фигурировать в примерах).

Нашей целью будет не анализ отдельных текстов Ахматовой и не исследование общих конструктивных принципов ее поэтики (как, например, в известных работах Эйхенбаума и Виноградова), но задача тематического характера — реконструкция "личной философии", заключенной в совокупности поэтических высказываний. Основным материалом исследования были пять книг: "Вечер" (В), "Четки" (Ч), "Белая стая" (БС), "Подорожник" (П), "Аnnо Domini" (АД). Представляется, что наш инвентарь мотивов позволяет достаточно подробно "пересказать" большинство стихотворений из указанных сборников. Хотя более поздние книги — "Тростник" (Т), "Седьмая книга" (С), "Поэма без героя" (ПБГ) — систематически не обследовались, наличие у них значительной общей части с поэтическим миром ранних сборников не вызывает сомнений.

Тематический комплекс Ахматовой (формула (1)) разделен нами на четыре сегмента, которые заведомо не могут считаться взаимонезависимыми. Связанные множеством логико-ассоциативных нитей, параллелей и переходов, они окрашивают, поддерживают, мотивируют и дополняют друг друга.

(1) А. Судьба. Естественный удел человека — отсутствие счастья и удачи; жестокий и равнодушный мир нивелирует и поглощает хрупкие, индивидуальные, одухотворенные ценности; эти последние, как и сам человек, эфемерны перед лицом времени и других разрушительных сил.

Б. Душа. Главные черты личности лирической героини (далее ЛГ);

- пассивность, сознание своего бессилия перед силами судьбы, готовность им покориться;

- инстинктивная, вопреки судьбе, любовь к жизни и ее хрупким, теплым, одухотворенным предметам; ощущение ценности каждого отдельного момента жизни, каждой частицы сущего;

- сочувствие ко всем существам, находящимся в сходном с нею положении;

- "креативность" (или, пользуясь словом самой Ахматовой, "крылатость"), т. е. сверхчувствительность, способность выходить за границы данного, снимать ограничения, налагаемые временем и пространством, строить в духовном (или даже неком волшебном) измерении собственный аналог мира. (Примеры манифестаций креативности: обостренные память и воображение, восприимчивость к скрытым от других эманациям и сигналам, понимание языка природы, вера в приметы, склонность к трансу и бреду, дар прорицания ит. п.).

В. Долг и счастье. Понимание шаткости и, в конечном счете, безнадежности человеческого положения лежит в основе жизненной стратегии лирической героини (ЛГ) Ахматовой, ее отношения к счастью и земным благам. Поскольку счастье в принципе "не причитается" человеку и может быть лишь случайным, кратковременным и обманчивым, ЛГ склоняется к антигедонизму, если не аскетизму. С одной стороны, она испытывает страх перед счастьем, опасается его потерять, "сглазить", слишком дорого за него, заплатить и т. п. С другой — глубокое чувство порядочности склоняет ее к самоограничению, сдержанности, серьезности. Правилом должна быть не погоня за благами для себя, но помощь существам, находящимся в том же уязвимом положении, солидарность, совместные попытки (хотя бы чисто символические и заведомо обреченные на неудачу) сберечь и отстоять ценности жизни перед лицом грозных нивелирующих сил.

Г. Победа над судьбой. Сознавая естественность и неизбежность несчастья, героиня старается сжиться с ним и выработать для себя удовлетворительный modus vivendi, прибегая для этого к креативным сторонам Души; она терпит и преодолевает несчастье, находит источники компенсации неудач и вообще находит возможности позитивной оценки своего положения, что, однако, в глазах стороннего наблюдателя лишь оттеняет его очевидно негативный характер.

Из этого сжатого изложения тематического плана поэзии Ахматовой, при всех неизбежных несовершенствах и упрощениях, более или менее ясно вырисовываются параллели, с одной стороны, с коллегами по акмеизму, настаивавшими на важности земного существования в его хрупкой и теплой конкретности (Мандельштам, Гумилев, Кузмин), с другой — с теми поэтами и мыслителями, которых занимала идея преодоления времени, пространства, победы над смертью и забвением (Федоров, символизм, Маяковский, Хлебников). Эти достаточно удаленные друг от друга участки художественно-философского спектра современности у Ахматовой образуют органичный синтез. Мы находим у нее также сильный элемент стоицизма и "непрактичного", принципиально жестового и символического противостояния превосходящим силам судьбы. Все эти черты, как представляется, позволяют говорить о значительной близости поэта к экзистенциалистской струе духовной культуры XX в. Даже при поверхностном рассмотрении тематики Ахматовой в контексте идей и художественных символов ее времени нетрудно заметить переклички с такими современниками, как Ануй, Камю, Хемингуэй, Бердяев, Розанов, Ясперс... Эти параллели и связи несомненно должны стать предметом специального историко-культурного исследования, посвященного месту Ахматовой и поэтов ее круга в культурно-философских парадигмах эпохи.

Перейдем теперь к изложению наиболее характерных и часто повторяющихся мотивов первых пяти книг Ахматовой. Они распадаются на четыре раздела, в главных чертах соответствующие четырем сегментам тематического комплекса. Такая группировка в известной мере условна, поскольку, как мы увидим, на формирование мотивов каждого из разделов чаще всего влияют и другие тематические сегменты.

А. Судьба

Горя много, счастья мало.
(1917)

Тема 'неудачливости судьбы и враждебности мира' имеет в первых книгах Ахматовой много вариаций, в ряде случаев согласуемых с 'пассивностью и слабостью' души ЛГ, с ее пристрастием к 'инициально-финальным состояниям' (см. ниже (13)-(16)) и др. Разнообразны как обстоятельства жизни, вызывающие страдание (впрочем, не всегда ясно выраженные), так и образно-лексические средства, применяемые для его описания. В плане причин или разновидностей страдания выделим:

(2) Неудачливость, обездоленность, разочарование и т. п. Мне счастливой не бывать (В); В этой жизни я немного видела,/Только пела и ждала (Ч).

(3) Сознание собственной эфемерности, недолговечности счастья; часто применяется мотив 'связь жизни/счастья с определенным временем года', и отсюда — 'обреченность, предсказуемость конца'. Он мне сказал: Не жаль, что ваше тело/Растает в марше, хрупкая Снегурка...// Пускай умру с последней белой вьюгой (В); Шутил: Канатная плясунья,/Как ты до мая доживешь? (В) (оба примера — совмещение с 'жестокими словами возлюбленного', см. ниже (6в)); Ани томлений острых прожиты/Вместе с белою зимой (В); связывание смерти с наступлением зимы — в "Память о солнце..." ( В); Новый мост еще не достроят,/Не вернется еще зима,/Как руки мои покроет/ Парчовая бахрома.

(4) Томление, болезнь, усталость, угасание. Тупо болит голова (В); Ты опять, опять со мной, бессонница (Ч); В недуге горестном моя томится плоть (БС).

(5) Оцепенение, опреснение жизни, поэтическая немота. Коснется ли огонь небесный/Моих сомкнувшихся ресниц/ И немоты моей чудесной? (БС); Все отнято: и сила, и любовь...//Веселой Музы нрав не узнаю:/Она глядит и слова не проронит (БС).

(6) Сложные и мучительные любовные переживания:

(а) "Горькие встречи". Примеры: "Все, как раньше..." (Ч); И чтим обряды наших горьких встреч (БС).

(б) Неутоленное ожидание, одиночество, страдания неразделенной любви. Аля тебя в окошке створчатом/Я всю ночь сижу с огнем (В); И это — юность — светлая пора.../Да лучше б я повесилась вчера/ Или под поезд бросилась сегодня.

(в) "Он" гонит, ругает, проклинает ЛГ, говорит ей властные и жестокие слова. Ты сказал мне: ну что ж, иди в монастырь,/Или замуж за дурака (В); Он так хотел, он так велел/Словами мертвыми и злыми (В); Не люблю нюлько час пред закатом,/Ветер с моря и слово "уйди" (В); Он говорил о лете и о том,/Что быть поэтом женщине — нелепость (Ч); Вы, придавший мне: довольно,/Поди, убей свою любовь] (Ч); Не гони меня туда, /Где под душным сводом моста/Стынет грязная вода (Ч); Пусть он не хочет глаз моих,/Пророческих и неизменных (БС).

(г) "Он" бросает, забывает ЛГ, уходит к другой. Отчего ушел ты?/Я не понимаю.. (В); Меня гюкинул б новолунье... (В); У разлюбленной просьб не бывает (Ч); И cepдцу горько верить,/Что близок, близок срок,/Что всем он станет мерить/Мой белый башмачок (Ч); А ты думал — я тоже такая,/Что можно забыть меня (АД).

(д) "Он" мучает, порабощает, тиранит ЛГ. Как соломинкой, пьешь мою душу... (В); Муж хлестал меня узорчатым,/Вдвое сложенным ремнем (В); Углем наметил на левом боку/Место, куда стрелять... (Ч); Но любовь твоя, о друг суровый,/Испытание железом и огнем (П); Ах, за что ты караешь меня (П).

(7) Иррациональные, анонимные силы, угрожающие спокойствию и самой жизни ЛГ. Страшно мне от звонких воплей/Голоса беды (В); Здесь мой покой навеки взят/Предчувствием беды (В); Я боюсь того сыча (В); Слух чудовищный бродит по городу,/Забирается в домы, как тать (АД); За стеною слышен стук зловещий -/Что там, крысы, призрак или вор? (АД).

(8) Утраты, исчезновение из жизни ЛГ любимых людей и объектов. Нет на земле твоего короля (В); Где, высокая, твой цыганенок (БС); И вот одна осталась я/Считать пустые дни (П); И ты ушел. Не за победой,/ За смертью. Ночи глубоки! (П); "Белый дом" (БС); "На пороге белом рая" (АД); "А Смоленская..." (АД).

(9) Нищета, отверженность, изгнание, аскеза. А нынче станешь нищенкой голодной,/Не достучишься у чужих ворот (П); Все расхищено, предано, продано (АД).

В плане лексических и образных средств, применяемых для описания страданий ЛГ, отметим частое употребление образов и метафор, выражающих 'пассивность', например, слов со значением отнимания, не-давания, простертости ниц, физического истязания и пр., а также выражающих 'долг', в частности, слов со значением наказания и расплаты. И отняла золотое кольцо (В); Магдалина сыночка взяла (БС); Все отнято... (БС); Так я, Господь, простерта ниц (БС); Лежала и ждала ее (БС); Муж хлестал меня.. (В); Словно тяжким огромным молотом/Раздробили слабую грудь; Прощай, прощай! меня ведет палач (Ч); Отчего же Бог меня наказывал (Ч) и мн. др.

Б. Душа

...с детства была крылатой.
(1913)

В решении трудных вопросов существования одну из ключевых ролей играет особый строй души ЛГ, в первую очередь — те ее свойства, которые мы называем "креативными": высокая эмоциональность, чуткость, "крылатость", необычайная сила памяти и воображения. Именно за счет ресурсов души обеспечивается противовес разрушительным и нивелирующим силам судьбы. В настоящей статье эта сложная и оригинальная душа будет по необходимости очерчена очень кратко, в наиболее общих ее параметрах, без вхождения в детали.

(10) Пассивность, подчинение превосходящим силам мира и отсюда — тенденция к замиранию, оцепенению, сну и автоматическому поведению. Я живу, как кукушка в часах.../Заведут — и кукую (В); Так я. Господь, простерта ниц (БС); И печальная Муза моя/ Как слепую, водила меня (БС). Эта черта скажется, в частности, на своеобразных формах 'Победы над судьбой' (см. мотивы (48) — (51)).

(11) Любовь к жизни, природе, сочувствие к живому и стремящемуся жить, к тонкому, одухотворенному, хрупкому, недолговечному; любовь к культуре как носительнице живой памяти о прошлом. Характерно восхищение ЛГ объектами, совмещающими в скупом рисунке элементы природы и культуры. И чернеющие ветки/За оградою чугунной.../<..> /Многоводный, темный город (БС); И две большие стрекозы/На ржавом чугуне ограды (БС); И на медном плече Кифареда/Красногрудая птичка сидит (БС); "Царскосельская статуя" (БС); "Вновь подарен..." (БС) и др.

(12) "Торжественно-трепетный" модус восприятия действительности. Осознание ЛГ особой важности ее встречи с миром, ввиду недолговечности всего живого и неповторимости отдельного момента, нередко придает ее взгляду на окружающее благоговейный, трепетный и торжественный оттенок. Ахматовские описания природы и культуры часто оставляют впечатление какой-то печально одухотворенной парадности. "Пышный", "парадный", "торжественный" — весьма употребительные эпитеты. Новогодний праздник длится пышно (Ч); И на пышных парадных снегах (АД); "Небывалая осень..." (АД).

Мотивы (13)-(16) содержат типичный для Ахматовой момент эмоциональной устремленности в сторону скрытого, недосказанного. Событие лирического сюжета не дается как готовая, ясно очерченная и статическая данность, а предстает в редуцированных, завуалированных, потенциальных, отраженных и т. п. формах, своей неполнотой стимулирующих работу чувств и воображения. Гамма подобных модусов показа действительности у Ахматовой весьма широка, и мы выделим лишь некоторые самые общие и очевидные их типы.

(13) Движение, приближение, переход, подступ, путь куда-то или откуда-то — типичное состояние героев ахматовского мира. Сюда прежде всего относится очень распространенный мотив 'ходьбы', странничества, путешествий. В большом количестве стихотворений герои и прежде всего ЛГ предстают идущими. Примеры: "Смуглый отрок..." (В); "Знаю, знаю, снова лыжи" (Ч); "Все обещало мне его..." (ПС); "Я знала, я снюсь тебе..." (БС) и мн. др.

(14) Инициальное состояние (канун, начало, "первый раз", появление, приход, вход, приветствие, порог, крыльцо, стук в дверь или окно и т. п.) — другой очень частый угол зрения на событие у Ахматовой. Ты первый раз одна с любимым (Ч); Здравствуй! Легкий шелест слышишь.../Я к тебе пришла (Ч); И если в дверь мою ты постучишь... (Ч), И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий (БС); Там впервые предстал мне жених (БС); Постучи кулачком — я открою (С); Победа у наших стоит дверей (С) и мн. др. Общеизвестна тяга Ахматовой к начальным фазам завершившихся и канонизированных явлений (напр., строки о лицеисте Пушкине, начинающем Маяковском, молодом Блоке).

(15) Финальное состояние (конец, "последний раз", уход, прощание, порог, крыльцо ит. п.). В последний раз мы встретились тогда... (Ч); И посыпала ступени,/Где прощалась я с тобой/И откуда в царство тени/Ты ушел, утешный мой (БС); На пороге белом рая,/Оглянувшись, крикнул: "Жду!" (АД) и мн. др.

(16) Предчувствие, предвосхищение, ожидание, с одной стороны, и воспоминание, ретроспективное переживание, с другой, — естественные для Ахматовой модусы изображения действительности. События, как счастливые, так и несчастные, часто описываются в прошедшем или будущем времени. Все обещало мне его (БС); Скоро будет последний суд (БС); Но, предчувствуя свиданье... (П); Вчера еще, влюбленный/Молил: не позабудь (БС); О, это был прохладный день (БС) и мн. др.

Нередки различные совмещения мотивов (13) — (16): например, 'воспоминание о начале' (годовщины/Первых дней твоей любви — АД) или 'о конце'; 'предчувствие начала' (Я, с утра угадав минуту,/Когда ты ко мне войдешь — БС); 'предчувствие кануна конца' (Не чудо ль, что нынче пробудем/Мы час предразлучный вдвоем — БС); 'воспоминание о начале конца' (Не забыть, как пришел он со мною проститься — В) и т. п.

(17) Значимость малого. Еще один важный тип стимулирующей воображение "редукции" состоит в сведении происходящего и переживаемого к внешне незначительным деталям. Малое — как положительное, так и отрицательное — для Ахматовой может значить очень много. Я на правую руку надела/Перчатку с левой руки (В); Качание веток задетых/И шпор твоих легонький звон (которые слаще, всех песен пропетых — В) и мн. др.

(18) Склонность к взволнованно-экстатическим состояниям, душевному опьянению, бреду. И взволнованным голосом петь (Ч); Не живешь а ликуешь и бредишь (БС); В ту ночь мы сошли друг от друга с ума (С) и мн. др. Частыми моментами таких состояний являются, во-первых, 'неразличение окружающих объектов': Кто ты: брат мой или любовник/Я не помню ... (В); Сливаются вещи и лица (Ч); И куда мы идем — не пойму (Т); И я не узнала — ты враг или друг,/Зима это или лето (С);... И мне не разобрать,/Конец ли дня, конец ли мира/Иль тайна тайн во мне опять (С); во-вторых, 'нарастание сил, стимулирующих экстаз, в окружающей природе' (совмещение с 'приближением', см. (13)): Крик ворон/Становится все слышней (В); Все сильнее запах теплый/Мертвой лебеды (В); Все сильнее запах спелой ржи (Ч); С каждым утром сильнее мороз (АД); в-третьих, особая опьяняющая роль запахов, ветра, планет циклически возвращающихся дат и т. п. Национально окрашенная разновидность транса и бреда — 'юродивость', 'блаженность', которой отмечены многие стихотворения: "А Смоленская..." (АД) и др.

Ряд мотивов выражает способность души ЛГ к преодолению и нейтрализации разнообразных граней: временных, пространственных, разделяющих живое и мертвое, человека и природу и пр. Приведем лишь два, наиболее нужные для последующего изложения:

(19) Память. Она является аккумулятором всех ценных моментов жизни и ориентирована прежде всего на их сохранение и преодоление эфемерности; однако память может оказываться и источником нежелательных соблазнов и даже мучений. Важность запоминания и способность ЛГ все помнить подчеркнута во многих стихах. Я вижу все. Я все запоминаю,/Любовно-кротко в сердце берегу (В); У него глаза такие,/Что запомнить каждый должен (Ч). В "Умирая, томлюсь..." ясно показана роль памяти для сохранения теплых, индивидуальных человеческих ценностей от анонимных, нивелирующих сил: Только память вы мне оставьте...//Чтоб в томительной веренице/Не чужим показался ты... (Ч). То же выражено в "Уже безумие крылом..." ("Реквием")

Память о моментах человеческой жизни приписывается также : предметам и местам — в виде теней, отражений, следов, звука шагов и т. п. Ср. "Смуглый отрок..." (В); "В ремешках..." (Ч); "Хорошо здесь..." (АД); "Там тень моя..." (БС) и мн. др.

(20) Дистантное общение — основная форма преодоления расстояний и физических преград. Общение ЛГ с отдаленным (в том числе и не находящимся среди живых) человеком может осуществляться как непосредственно, путем "посылания духа" (Свой дух прислал ко мне — С), так и через те или иные стихии или объекты-носители, как ветер, музыка, птицы и др. Зачем притворяешься ты/То ветром, то камнем, то птицей? (БС); С первым звуком, слетевшим С рояля,/Я шепчу тебе: "Здравствуй, князь!"/Это ты, веселя и печаля,/Надо мною стоишь, наклонясь; Мыс тобой в Адажио Вивальди/Встретимся опять (С).

В. Долг и счастье

Горькой было мне усладой
Счастье вместо долга
(1956)

Тематический сегмент 'Долг и счастье' развертывается в три группы инвариантных мотивов. Первая группа реализует тему 'самоотречения' и 'анти-гедонизма'; мотивы, входящие в нее, выражают аскетический настрой души, скромность, осуждение легкомысленной погони за удовольствиями и т. д. В ранних книгах Ахматовой эти мотивы нередко носят традиционный национальный оттенок: "Великий русский соблазн самоумаления, смирения, страдальчества, кротости, бедности, манивший Тютчева, Толстого, Достоевского, обаятелен и для нее. В этом она заодно с величайшими выразителями старо-русской души"4. Вторая группа образуется в результате согласования той же темы 'самоограничения' и т. п. с темой 'любви к жизни и ее хрупким ценностям', входящей в тематический комплекс 'Душа'. Здесь идет речь об эмоциональных реакциях ЛГ на те частицы запретного счастья, которые все же иногда приходятся на ее долю и от которых она не имеет сил отказаться. В основе третьей группы лежит, помимо уже упоминавшегося 'самоограничения', тема 'альтруизма, взаимопомощи, взаимной выручки'; сюда входят мотивы, касающиеся содержания взаимоотношений ЛГ с любимыми людьми и объектами.

В первую группу мы включили мотивы (21)-(30).

(21) "Мы". Самоумаление, смирение, отказ от "эго" выражаются там, где ЛГ, пользуясь местоимением "мы", говорит от лица некой массы, состоящей из людей скромных, богобоязненных, однотипно мыслящих, иногда немного юродивых. А у нас — светлых глаз/Нет приказу подымать (Ч); Много нас таких бездомных... (Ч); А мы живем как при Екатерине (П); Принесли мы Смоленской заступнице.../ Наше солнце, в муке погасшее (АД). О другом значении "мы" см. (39).

(22) Опасения расплаты за легкомысленную или гедонистическую жизнь. А та, что сейчас танцует,/Непременно будет в аду (Ч); Ты — как грешник, видящий райский/Перед смертью сладчайший сон (БС, о Петрограде); Черных ангелов крылья остры,/Скоро будет последний суд (БС); Трудным кашлем, вечерним жаром/Наградит по заслугам, убьет (БС); Где, день и ночь, склонясь, в жару и холода,/Должна я ожидать последнего суда (БС).

(23) Угрызения совести. Прежнее легкомыслие вызывает у ЛГ раскаяние иногда само по себе, иногда — в связи с ущербом, который оно нанесло другому человеку, с недооценкой ЛГ этого человека в прошлой жизни, и т. п. И только совесть с каждым днем страшней/ Беснуется: великой хочет дани/ (БС); Кого ты на смерть проводила,/Тот скоро, о, скоро умрет (В); см. также "Пока не свалюсь..."; "Ангел, три года..." (оба — АД).

(24) Переход ЛГ от прежней жизни (невинно-счастливой, легкомысленной, а то и бездумно-гедонистической) к новой жизни (под знаком аскезы, долга, самоотречения, труда, скромности). Данный мотив, как и следующий, часто совмещается с (50) 'Успокоение'. Позабудь о родительском доме,/Уподобься небесному крину,/Будешь, хворая, спать на соломе/И блаженную примешь кончину (БС). В рамках перехода к новой жизни изменяется и характер любви, утрачивающей черты утехи или страсти и приобретающей характер долга: Не для страсти, не для забавы,/Для великой земной любви (П); "Ангел, три года..." (АД). В некоторых случаях неуместность любви-гедонизма эксплицитно связывается с трагизмом ситуации: Не ласки жду я, не любовной лести/ В предчувствии неотвратимой тьмы... (П). Иногда принятие на себя долга и аскезы описывается без упоминания о прежней жизни: "На пороге белом рая", "Буду черные грядки холить" (оба — АД).

По своему содержанию долг, принимаемый на себя ЛГ, соответствует тематическим задачам помощи, сбережения ценностей и т. п.: Из памяти, как груз, отныне лишний/ Исчезли тени песен и страстей./Ей — опустевшей — приказал Всевышний/Стать страшной книгой грозовых вестей (БС); Забуду дни любви и славы/<...> /Но образ твой, твой подвиг правый/До часа смерти сохраню (П); Теперь ты наши печали/И радость одна храни (АД).

(25) Отклонение соблазна. ЛГ сталкивается с теми или иными соблазнами: ее куда-то зовут, ей что-то предлагают (например, контакты, обещающие счастье или веселую жизнь). Соблазн может принимать и форму воспоминаний (см. (19)). ЛГ отклоняет все это, предпочитая скромную жизнь и выполнение долга. Шутливый вариант — "Я с тобой не стану пить вино" (Ч). Но к этому же мотиву относятся и такие трагические вещи как "Мне голос был..." (П), "Нам встречи нет..." (АД) (ср. такие сходства в деталях как: мальчишка озорной — наглец; у вас..., у нас — мы в разных станах). Другие примеры: Голубя ко мне не присылай,/Писем беспокойных не пиши.../Я вошла вчера в зеленый рай,/Где покой для тела и души (БС; совмещено с 'Успокоением'; нежелательный контакт носит характер 'Дистантного общения'); Нет, царевич, я не та,/Кем меня ты видеть хочешь,/И давно мои уста/Не целуют, а пророчат (БС); Зачем же в ночи перед темным порогом/Ты медлишь, как будто счастьем томим?/Не выйду, не крикну "О, будь единым"... (АД). Иногда отклонение контакта выражается ослабленно — в упреках или недоумениях по поводу чьих-то попыток дистантно общаться с ЛГ: Что ж ты бродишь, словно вор/У затихшего жилья? (БС); Для чего ж ты приходишь и стонешь/Под высоким окошком моим? (П); Непоправимо виноват/В том, что приблизился ко мне/Хотя бы на одно мгновенье... (С). Отклонение воспоминаний: А о первой я не смею/И в молитве вспоминать (БС); Там строгая память<...>/Свои терема мне открыла с глубоким поклоном;/Но я не вошла, я захлопнула страшную дверь (АД; ср. Руками я замкнула слух).

(26) Тон проповеди. Тема 'долга', 'аскезы' предрасполагает — в плане способов изложения — к использованию формы прямого поучения, дидактических, проповеднических интонаций. Действительно, поучений об отказе от утех и выполнения долга у Ахматовой немало: ср. "Нам свежесть чувств..." (БС); "Высокомерьем дух твой помрачен..." (БС); "Видел я тот венец..." (АД); "Земной отрадой сердца не томи" (АД) и др.

К первой группе можно отнести также ряд мотивов, проецирующих тему 'самоограничения', 'антигедонизма' в сферу любовных отношений. Действительно, большинство изображаемых в стихах любовных сценок характеризуются крайней сдержанностью и скромностью. Отметим следующие типичные моменты:

(27) Любовь, не похожая на любовь. Неоднократно ЛГ говорит, что ее отношения с возлюбленным — не имеют признаков обычной любви и должны называться как-то иначе. Отчего все у нас не так? (БС); Так до конца и не знали,/Как нам друг друга назвать. Сюда же примыкает мотив (6а) 'Горькие встречи'.

(28) Скромные, тихие проявления любви. Настоящую нежность не спутаешь/Ни с чем, и она тиха (Ч); Ты задумчив, а я молчу (БС).

(29) "Редуцированные" (финальные, переходные, минимальные и др.) формы и состояния в общении с объектом любви. О том, что в мире ахматовской ЛГ вообще преобладают состояния этого рода, говорилось в разделе "Душа". Заметим, что проекция некоторых из них в сферу любви может давать эффект 'сдержанности', 'аскетичности'. Так, 'финальность' применительно к любовной ситуации дает 'прощание': Где прощалась я с тобой (БС) и т. п. Особенно часто любовное свидание сочетается с мотивом 'идти', давая следующий типичный мотив:

(30) ЛГ и ее возлюбленный (друг) идут рядом. Мы с тобой б страну обманную/Забрели... (В); Чернеет дорога приморского сада (Ч); В последний раз мы встретились тогда/На набережной, где всегда встречались (набережная = дорога; Ч); Здесь с тобою прошли мы вдвоем (АД). Характерная в смысле 'сдержанности' деталь — идущие не смотрят друг на друга: Согласилась, да забыла/На нею взглянуть (БС); Не взглянув друг на друга, выйдем (БС); И мы проходили сквозь город чужой/<...>.../Взглянуть друг на друга не смея (С). По большей части их внимание направлено вовне: см. ниже (43).

Перейдем ко второй группе мотивов ( (31) — (35) ) и посмотрим, как взгляды ЛГ на соотношение 'счастья' и 'долга' определяют восприятие ею элементов счастья в тех случаях, когда она их не отклоняет, а принимает или даже ищет.

(31) Минимальное счастье — подарок, чудо, благодать. Идея 'недозволенности, незаконности, непредусмотренности счастья' конкретизируется в виде ряда мотивов, общий элемент которых состоит в том, что "хорошее" — причем не завершенное и "полнокровное" (такое у Ахматовой никогда не встречается), а редуцированное, нематериальное, представленное инициальными или переходными состояниями, созерцанием, намеками, воспоминаниями, предчувствиями, снами и т. п. (см. (13)-(16)), воспринимается ЛГ как источник удовлетворения и веселья, в наиболее же сильном случае — как нечто совершенно неожиданное и исключительное. В образно-лексическом плане последнее выражается такими терминами, как "божья милость", "подарок", "чудо", "удача", "праздник", "торжество", нечто "царственное" (см. (12) 'Торжественно-трепетный модус').

Простые вещи, знакомые явления природы — праздник, подарок: Молюсь оконному лучу.../...В этой храмине пустой/Он словно праздник золотой/И утешенье мне (В); Затем, чую воздух был совсем не наш,/А как подарок божий — так чудесен (Ч); Все так же льется божья милость/С непререкаемых высот (С).

Сон, видение, предчувствие — подарок, удача, радость, торжество: Вновь подарен мне дремотой/Наш последний звездный рай (БС); ср. Приснился мне почти что ты./Какая редкая удача! ("Подражание корейскому"); А мне в ту ночь приснился твой приезд.../Чем отплачу за царственный подарок? (С). Иногда в качестве чуда или подарка выступает (54) 'Общение с отсутствующими': Как сияло там и пело/Нашей встречи чудо... (С).

Находиться, идти рядом с возлюбленным — чудо, подарок, счастье: Благослови же небеса — /Ты первый раз одна с любимым (Ч); И мы, словно смертные люди,/По свежему снегу идем./Не чудо ль, что нынче пробудем/Мы час предразлучный вдвоем? (БС).

Появление возлюбленного (инициальность) — чудо, торжество: Там впервые предстал мне жених,/Указавши мой путь осиянный (БС); "Небывалая осень..." (АД).

(32) Опасность счастья для непривычной к нему ЛГ. Привыкнув стоически переносить страдания и неудачи, героиня опасается, что минимальное проявление "хорошего" (доброты, ласки) может оказать слишком сильное воздействие на ее непривычную душу; избегает счастья из страха его потерять, и т. п. Только глаз поднимать не смей,/Жизнь мою храня./Первых фиалок они светлей,/А смертельные для меня (БС); Торе душит, не задушит,/Вольный ветер слезы сушит,/А веселье, чуть погладит,/Сразу с бедным сердцем сладит (АД); Разлуку, наверно, неплохо снесу,/Но встречу с тобою — едва ли (С).

Спонтанная 'любовь к жизни' — свойство души ЛГ, заставляющее ее вопреки всему стремиться к счастью хотя бы в самых редуцированных и отраженных его формах. При 'пассивности и слабости' ее натуры, с одной стороны, и признаваемой ею 'недозволенности счастья', с другой, вполне естественно, что выражением таких стремлений оказываются

(33) Мечты, надежды, ожидания, мольбы, робкие просьбы и т. п. Для тебя в окошке створчатом/Я всю ночь сижу с огнем (В); В этой жизни я немного видела,/Только пела и ждала (Ч); ...о такой тиши/С невыразимым трепетом мечтала (БС); О, только дайте греться у огня (В); Ты был испуган нашей первой встречей,/А я уже молилась о второй (БС); Помоги моей тревоге,/Белый, белый Духов день! (БС).

Тон и формулировки обращений ЛГ к судьбе часто выражают трогательное доверие слабого и наивного к сильному: попытки договориться, заручиться обещаниями, просьба не обмануть и т. п. Все обещало мне его... //И я не верить не могла... (БС); Не обманывай меня,/Первое апреля! (С).

Напряженность между живыми чувствами и долгом может демонстрироваться по-разному. Упомянем два типичных способа:

(34) Детали, жесты, признания, прорывающиеся сквозь сдержанную мину и выдающие истинные желания и чувствa. Примеры: "Под крышей промерзшей..." (А в Библии красный кленовый лист/Заложен на Песни Песней — БС); "Нам встречи нет..." (2-я строфа); "Течет река..." (Целует бабушке в гостиной руку/И губы мне на лестнице крутой — П); "Не оттого ль, уйдя от легкости проклятой.." (И вижу дивный град, и слышу голос милый — АД).

К этим вспышкам подспудных чувств близки порывы типа "Dahin!", когда ЛГ мечтает о воссоединении с любимыми объектами. А теперь бы домой скорее/Камероновой Галереей/В ледяной таинственный сад... (ПБГ); О, туда, туда,/По древней подкапризовой дороге,/Где лебеди и мертвая вода (Т); Я к розам хочу, в тот единственный сад... (С).

(35) Уступка соблазну. Иногда ЛГ уступает чувствам и идет на "недозволенные" контакты с любимыми ценностями или объектами желаний, делая это украдкой, с угрызениями совести и бозянью расплаты. Данный мотив противоположен (25) 'Отклонению соблазна'. В образно-лексическом плане он часто обставляется как бегство, с такими драматизирующими деталями как погоня, оклики, препятствия, свидетели и т. п. ...Семь дней тому назад,/Вздохнувши, я прости сказала миру./Но душно там, и я пробралась в сад/Взглянуть на звезды и потрогать лиру (П); ср. Прямо под ноги пулям,/Расталкивая года,/По январям и июлям/Я проберусь туда ("Путем всея земли"); Ты шел, не зная пути,/И думал: "Скорей, скорей"... /А сторож у красных ворот/Окликнул тебя: "Куда!"/Хрустел и ломался лед,/ Под ногами чернела вода... (БС); Через речку и по горке,/Так, что взрослым не догнать (БС). Ситуация, где ЛГ куда-то "пробирается", налицо в: И увидел месяц лукавый/Притаившийся у ворот,/Как свою посмертную славу /Я меняла на вечер тот... (1946 г.); ср. А надо мной, спокойный и двурогий,/Стоит свидетель... (Т). Иногда целью является не свидание с любимыми ценностями, а спасение от опасности, однако обстоятельства бегства те же: см. "Побег" (Нас окликнул кто-то с моста — БС); см. также (42).

Третья группа мотивов ( (35)-(43) ) включает некоторые содержательные аспекты отношений ЛГ с близкими ей людьми и предметами, определяемые темами 'самоограничения', 'альтруизма', 'взаимопомощи', 'сохранения' и т. п. Эти отношения предстают как неэгоистические, основанные на свободе и равенстве, а основной функцией их оказывается совместное преодоление трудностей существования в равнодушном или враждебном мире.

(36) Неприятие материальных и собственнических пониманий любви. Любовь, признаваемая ЛГ, во-первых, скромна и отказывается от притязаний на свободу партнера, а во-вторых, пребывает неизменной в духовном измерении и не зависит от перипетий обладания, ссор, разлуки, ревности и т. п. Ты свободен, я свободна (Ч); Сказал, что у меня соперниц нет,/Я для него не женщина земная,/А солнца зимнего утешный свет... (АД). Подчеркивается равенство партнеров: Но со мной лишь ты, мне ровный (БС). Кое-где любовь-собственность эксплицитно противопоставлена ахматовским идеалам любви. Программно в этом смысле "Я не любви твоей прошу..." (А этим дурочкам нужней/Сознанье полное победы,/ Чем дружбы светлые беседы/ И память первых нежных дней — Ч). Сходные мысли — в "Как мог ты..."(АД). В некоторых стихотворениях борьба эгоистического и альтруистического вариантов любви происходит внутри самой ЛГ: "Не хулил меня..." (БС), "Долгим взглядом..." (АД).

(37) ЛГ отпускает возлюбленного на свободу. Сердце к сердцу не приковано,/ Если хочешь — уходи (В), Отпустила я на волю /В Благовещенье его (БС); Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный,/Верну тебе твой сладостный обет (АД). Иногда добровольность любви подчеркивается тем, что отпущенный сам возвращается к ЛГ: см. "Выбрала сама..." (БС), "Из памяти твоей..." (БС).

(38) Дружба, братство. Обращает на себя внимание постоянное употребление, с одной стороны, слов "брат/сестра", "друг/подруга", с другой — смягченных любовных наименований, вроде "милый", "утешный" и т. п. И те, и другие используются для обозначения как собственно любовных отношений, так и чисто дружеских. Фактически различие этих типов отношений в текстах Ахматовой часто оказывается нейтрализованным (о каком из них идет речь, например, в "Тот август..." или "Вновь подарен..."?). Данная особенность отражает общую анти-эгоистическую и анти-гедонистическую установку поэта, приоритет взаимопомощи и совместного противостояния судьбе перед страстью и личным счастьем.

(39) "Мы" и "наша тайна". Как отмечалось выше, местоимение 1-го л. мн. ч. может выражать тему 'скромности', 'отказа от "эго"'. Второе, не менее важное значение слова "мы" (и слов "наше", "свое") у Ахматовой — 'круг людей, объединенных общими ценностями и общей судьбой, окруженных чуждым или враждебным миром, обязанных по мере возможности оберегать общее достояние и помогать друг другу'. В стихах, отражающих общенародные бедствия и потрясения, объем этого "мы" неограниченно расширяется, придавая стихам патриотическое и гражданское звучание, но исходный смысл мотива — 'защита уязвимых ценностей от враждебных сил' — остается тем же.

Сюда же одним своим краем примыкает и мотив 'Тайна'. Вообще говоря, он имеет у Ахматовой и другие значения, здесь не затрагиваемые; значение, интересующее нас в связи с мотивом 'мы' — это 'тайна, интимность, сокровенность, призванная оберегать "наше" (жизнь, ценности) от равнодушного и враждебного мира'.

В нижеследующих примерах контекст с очевидностью подтверждает указанное понимание обоих мотивов.

"Мы". И столетие мы лелеем/Еле слышный шелест шагов (В); Думали, нищие мы, нету у нас ничего,/А как стали одно за другим терять... (БС); И брат мне сказал: Настали/Для меня великие дни./Теперь ты наши печали/ И радость одна храни (АД); "Петроград, 1919" (в частности: Мы сохранили для себя/Его дворцы, огонь и воду — АД); Отчего же нам стало светло? (АД); Под нашими, под теми небесами (Т); Наше было не кончено дело,/Наши были часы сочтены (1944 г.); Доченька!/Как мы тебя укрывали... (о статуе "Ночь" в Летнем саду — С); Принеси же мне горсточку чистой,/Нашей невской студеной воды (С); Так вот когда мы вздумали родиться (С); Я сейчас плохая, но своего переведу обязательно (на предложение перевести татарского поэта Г. Тукая5.).

Тайна: Божий ангел, зимним утром/Тайно обручивший нас... (БС); И в пышную дружбу с высоким.../Походкою легкой вошла (П); Зачем ты дал ей на забаву/Всю тайну чудотворных дней (АД).

(40) Взаимопомощь — типичное содержание отношений ЛГ с возлюбленными, друзьями, дорогими объектами. Связь этой их функции с трагизмом существования прямо указана в стихах 1915 г.: А теперь пора такая,/ Страшный год и страшный город./Как же можно разлучиться / Мне с любой, тебе со мной? (БС). Ввиду безнадежности, в конечном счете, человеческой судьбы взаимопомощь, как правило, может иметь лишь паллиативный, "симптоматический" характер. Отсюда преобладание таких ее форм, как 'душевная помощь', 'утешение', 'успокаивание', 'сочувствие, сопереживание', 'молитвы за...'. ЛГ и ее партнер 'берегут' друг друга и 'вручают' друг другу душу и судьбу.

Несколько примеров:

Душевная помощь. "Высокомерьем дух твой..." (БС); "Ты — отступник..." (П); Если б все, кто помощи душевной/У меня просил на этом свете... (С); Но и ты мне не можешь помочь (С).

Утешение, успокаивание. Ты пришел меня утешить, милый (Ч); Я спою тебе, чтоб ты не плакал... (Ч); Чтоб не страшно было жениху.../Мертвую невесту поджидать (БС); ср. А человек, который для меня/...был.../ утешеньем самых горьких лет (С); Чтоб ты слышать без трепелы мог/Воронья подмосковного сплетни (С); ... toi qui m'а consolee (эпиграф из Ж. де Нерваля — С).

Молитвы за..., вспоминание, оплакивание. Столько поклонов в церквах положено/За того, кто меня любил (БС); Для чего же каждый вечер/Мне молиться за тебя? (П); ср. Но уходи и за меня не ратуй /И не молись так горько обо мне; Люби меня, припоминай и плачь (Ч).

Защита, охрана, покровительство. Только душу мне оставил/И сказал: побереги (БС); И сразу вспомнит, как поклялся он/Беречь свою восточную подругу (П); Ангел, три года хранивший меня (АД); О том, как мы друг друга берегли (Т).

(41) Взаимные услуги и договоры ("ты — мне, я — тебе" ) — еще один мотив, выражающий трудность условий существования, слабость существ, связанных солидарностью и обязанностью взаимовыручки. По большей части эти услуги имеют характер, описанный в (40); внешне они могут представлять собой, помимо утешения и молитв в чистом виде, также обмен символическими предметами, сувенирами и т. п. Помолись о нищей, о потерянной,/О моей живой душе.../И тебе, печально благодарная,/Я за это расскажу потом... (Ч); Если ты еще со мной побудешь,/Я у Бога вымолю прощенье/И тебе, и всем, кого ты любишь (Ч); Я лопухи любила и крапиву,/Но больше всех серебряную иву./И, благодарная, она жила/Со мной всю жизнь, плакучими ветвями/Бессоницу обвеивала снами (Т); Еде статуи помнят меня молодой,/А я их под невскою помню водой (С; память = услуга); Принеси же мне горсточку чистой/Нашей невской студеной воды,/И с головки твоей золотистой/Я кровавые смою следы (С); Спаси ж меня, как я тебя спасала ( 1944 г.; к поэме); И губы мы в тебе омочим,/А ты мой дом благослови ( 1963 г.; к розе); Непогребенных всех — я хоронила их,/Я всех оплакала, а кто мстя оплачет? (1958 г.).

(42) Верность — предательство. Естественным драматическим развитием того типа отношений, какие связывают ЛГ с ее партнерами, являются ситуации, с одной стороны, предательства, оставления друга в беде вместо обещанных солидарности и покровительства, с другой, наоборот, непредательства, верности другу, неоставления его в беде, готовности разделить с ним несчастливую судьбу. 'Оставление в беде' может, как и 'Уступка соблазну', принимать образную форму бегства, со сходными деталями: покидаемый зовет партнера, тянет ему вслед руки и т. п., а тот испытывает угрызения совести, слышит воображаемые оклики, стыдится свидетелей и т. п. Этим мотивам соответствует культ верности "своим", столь характерный для жизненной этики Ахматовой и поэтов ее круга (ср. мандельштамовское: "Я друг своих друзей").

Примеры:

Верность. Не покину я товарища/И беспутного и нежного (В); Знаю, брата я не ненавидела/И сестры не предала (Ч); Я теперь за высокой горою...,/Но тебя не предам никогда (С); Я была тогда с моим народом/Там, где мой народ, к несчастью, был.

Предательство. И сразу вспомнит, как поклялся он/Беречь свою восточную подругу (П); Как же вышло, что тебя оставил/За себя заложницей в неволе... (АД); Ах, одна ушла ты от приступа,/Стона нашего ты не слышала,/Нашей горькой гибели не видела...; Мне казалось, за мной ты гнался,/Ты, что там погибать остался.../И "Quо vadis?" кто-то сказал (ПБГ); Всем обещаньям вопреки.../Забыл меня на дне (С); Был недолго ты моим Энеем.../Ты забыл те, в ужасе и в муке,/Сквозь огонь протянутые руки... (С); Отцу сказал; почто меня оставил!/А Матери: о, не рыдай Мене (Т; в обоих высказываниях представлены инвариантные ахматовские мотивы: в первом стихе — 'Оставление в беде', во втором — 'Утешение', ср. ...чтоб ты не плакал — Ч).

Близок к 'Оставлению в беде' мотив 'Рокового расставания', при котором один из партнеров уходит от другого (т. е. из сферы теплоты, защиты, помощи, утешения) в хаос и смерть. И ты ушел. Не за победой,/За смертью (П); И откуда в царство теней/Ты ушел, утешный мой (БС); И тебя тогда твоя тревога,/Ставшая судьбой,/уведет от моего порога/В ледяной прибой (С).

(43) Совместное переживание трепетности мира, любование объектами природы и культуры. Одно из характерных положений, в котором мы застаем ЛГ и ее партнера, это совместное общение с любимыми ценностями и торжественно-трепетное восприятие окружающего мира, прекрасного в своем неповторимом, представшем в данный миг обличий, т. е. то, что характерно и для ЛГ самой по себе. Свидание героев лирической новеллы Ахматовой происходит на фоне объектов природы и культуры, которые неотделимы от их собственной судьбы и разделяют с ними черты хрупкости, одухотворенности и потенциальной беззащитности перед силами зла и хаоса. Данный мотив часто реализуется как совместное созерцание героями города, предметов старины, картин, памятников и т. п., т. е. всего того, что, согласно представлениям ЛГ, способно хранить память о событиях и людях. Это позволяет в ряде случаев совместить его с (53) 'Претворением мгновенного в вечное'. Кроме того, 'Совместное переживание...' нередко совмещается с мотивом (30) 'ЛГ и ее друг идут рядом'.

Примеры:

Оттого, что стали рядом/Мы в блаженный миг чудес,/В миг, когда над Летним садом/Месяц розовый воскрес... (Ч); О, это был прохладный день/В чудесном городе Петровом! (БС); Как площади эти обширны,/ Как гулки и круты мосты! (БС); Там, за пестрою оградой,/У задумчивой воды/Вспоминали мы с отрадой/Царскосельские сады,/И орла Екатерины/ Вдруг узнали — это тот!.. (БС); "Все мне видится Павловск холмистый..." (БС); "В последний раз мы встретились тогда..." (БС); "Божий ангел, зимним утром..." (БС); "Древний город словно вымер..." (БС); Но приходи взглянуть на рай, где вместе/Блаженны и невинны были мы (П); "Хорошо здесь: и шелест, и хруст..." (АД); ...художник милый,/С которым я из глубокой мансарды/Через окно на крышу выходила,/Чтоб видеть снег, Неву и облака (АД); Звук шагов в Эрмитажных залах,/Где со мною мой друг бродил (ПБГ); "Годовщину последнюю празднуй" (Т); и мн. др.

Г. Победа над судьбой

Холодное, чистое, легкое пламя
Победы моей над судьбой.
(1956)

Как мы помним, типичная стратегия поведения ЛГ в негативных ситуациях состоит, на самом общем уровне, в нахождении modus'a vivendi: несчастливую судьбу она принимает как непреложную данность и пытается создать в этих условиях некую видимость благополучного существования. Опираясь, в частности, на инвариантные свойства и способности души, ЛГ находит источники компенсации, — которую правильнее было бы назвать квази-компенсацией, — отсутствующего счастья и вырабатывает целую гамму позитивных реакций на печальные условия существования, от спокойной готовности принять их до различных оттенков удовлетворения и радости. Само собой разумеется, что с точки зрения обычной психологии подобная "трагическая эйфория" лишь оттеняет безнадежность действительного положения. Выделим основные способы "победы над судьбой", применяемые ЛГ.

(44) Близость к Богу, способность пророчествовать, творить чудеса, оказывать душевную помощь — частая компенсация обездоленности, неудачной любви, лишений, нищеты, аскезы и т. п. Много нас таких бездомных,/Сила наша в том,/Что для нас, слепых и темных,/Светел Божий дом (Ч); И Муза в дырявом платке/Протяжно поет и уныло./В жестокой и юной тоске/Ее чудотворная сила (БС). ЛГ часто с удовлетворением и удивлением отмечает, что к ней, убогой, приходят за душевной помощью более удачливые и сильные: Вокруг тебя — и воды, и цветы./Зачем же к нищей грешнице стучишься? (БС).

(45) ЛГ находит сладость в сложных, мучительных, горьких переживаниях, ценит и лелеет их; радуется неудаче, приветствует боль. Это несколько мазохистическое упоение болью может иметь место в любовных отношениях (см. (6а) ) и в других ситуациях. Оно в какой-то мере опирается на (17) 'Значимость малого' (даже малая примесь "хорошего" заставляет ценить страдание). Но главным источником удовлетворения является, по-видимому, самое осознание того, что страдание и есть наиболее человеческий удел. Ср. мысль А. Камю о необходимости "выбивать клин клином", противопоставляя безысходности ситуации "прочное, уверенное, идущее из глубин дохристианской истории сознание неустранимого трагизма человеческого существования" ("Миф о Сизифе").

Примеры:

Мы хотели муки жалящей/Вместо счастья безмятежного (В); Слава тебе, безысходная боль! (В); А мы живем торжественно и трудно/И чтим обряды наших горьких встреч (БС); Во мне печаль, которой царь Давид'/'По-царски одарил тысячелетья (БС); В мою торжественную ночь/Не приходи... (Ч). Как видно из четырех последних примеров, мотив 'сладкой горечи' сочетается с элементом 'торжественности', о котором см. (12). Для понимания данного мотива много дает "Под навесом темной риги" (В), где противопоставлены ЛГ, звонко приветствующая страдание, и ее незрячий и убогий друг со своим плоским оптимизмом.

(46) ЛГ безропотно приемлет свою участь (вследствие того же сознания неизбежности страдания или пассивности, чувства долга, вины и т.п.). Я молчу. Молчу, готовая/Снова стать тобой, земля (В); Я не плакала; это судьба (В); Пускай умру с последней белой вьюгой (В); Мы ни единого удара/Не отклонили от себя (АД).

(47) Усилием воли ЛГ сохраняет спокойную и веселую мину и продолжает выполнение привычных действий. Пусть страшен путь мой, пусть опасен,/Еще страшнее пупа тоски.../Оркестр веселое играет/И улыбаются уста... (В); Быть веселой — привычное дело,/Быть внимательной — это трудней (БС).

Группа мотивов (48)-(54) объединяется следующим моментом: ЛГ тем или иным путем вырабатывает нечувствительность, безразличие к боли, причиняемой жизнью, и выдает это за достижение, хотя ясно, что подобное "обезболивание" связано, в конечном счете, с атрофией живого, отказом от естественных человеческих надежд и стремлений и т. п.

(48) Механическое поведение в состоянии оцепенения или транса. В ряде случаев нечувствительность ЛГ к страданию достигается тем, что она впадает в оцепенение или транс (см. (18)), начинает вести себя механически, что в образном плане иногда выражается сравнениями с заводной игрушкой. Обычно при этом сохраняется веселая мина и продолжаются обычные действия, как в (47). Я живу, как кукушка в часах.../Заведут — и кукую (В); Как соломинкой, пьешь мою душу.../Когда кончишь, скажи (В); Но зачем улыбкой странною/И застывшей улыбаемся? (В); Странно вспомнить: душа тосковала,/ Задыхалась в предсмертном бреду./А теперь я игрушечной стала, /Как мой розовый друг какаду (В).

(49) Омертвение, потеря памяти и чувствительности (образно — превращение в камень). Ты давно перестала считать уколы — /Грудь мертва под острой иглой (В); Холодный, белый, подожди,/Я тоже мраморною стану (В); Ему обещала, что плакать не буду./Но каменным сделалось сердце мое (БС); У меня сегодня много дела:/Надо память до конца убить. /Надо, чтоб душа окаменела... (Т). Иногда идет речь о превращении в существо с пониженной чувствительностью: Мне больше ног моих не надо,/Пусть превратятся в рыбий хвост!/Плыву, и радостна прохлада.../ <...> / И не пленюсь ничьей тоской (В).

(50) Успокоение. Во многих стихотворениях описывается успокоение ЛГ, т. е. отдых, отрезвление, переход от "горько-сладких", острых и утонченных переживаний к простой здоровой жизни, природе и т. п. Изменение образа жизни часто связано с переменой места (из столицы ЛГ попадает в деревню или тихий провинциальный город). В прошлом может подразумеваться либо опустошившая душу драма, либо "греховная" гедонистическая жизнь, которую ЛГ теперь отвергает — см. (24). Так или иначе, ЛГ с удовлетворением констатирует свое избавление от прошлого под влиянием мирной природы, характеризующейся добротностью, ясностью, циклическим постоянством — в противовес нервным, неустойчивым, импрессионистически-уникальным состояниям, типичным для прежней жизни. Если в прошлом была боль, то теперь ее источник "вынут" из души: нет больше страха, треволнений, бессоницы и т. п. ЛГ научилась жить размеренно и ровно. Покой и уединение в некоторых случаях восхваляются как способствующие поэтическому творчеству. Но, как и в других ситуациях квази-компенсации, оптимистический тон лишь оттеняет неблагополучие положения. Вместе с болезненным из души оказывается "вынутым" и живое. Отброшена "проклятая легкость", но при этом жизнь перешла на более примитивную ступень, где ЛГ, по ее признанию, "душно". ЛГ либо угасает, либо приближается к состоянию немоты и безразличия, либо, в лучшем случае, подспудно тяготится прозаичностью и простотой новой жизни, образно описывая ее как неволю и монастырь. "Здоровая и чистая" природа, успокоительная регулярность жизненного цикла имеет оборотную сторону в виде бездуховности и стагнации.

Приведем примеры 'Успокоения', разделенные на три группы по (убывающей) степени негативности фактической ситуации.

Угасание, приближение смерти. Память о солнце, в сердце слабеет./ ...Может быть, лучше, что я не стала/Вашей женой.../Что это? Тьма? (В); Эта жизнь прекрасна./Сердце, будь же мудро./Ты совсем устало,/Бьешся теше, глуше.../Знаешь, я читала/Что бессмертны души (В); Я гощу у смерти белой/По дороге в тьму.../И стоит звезда большая.../Так спокойно обещая/Исполненье снов (БС); Я вошли вчера в зеленый рай,/Где покой для тела и души (БС); По-новому, спокойно и сурово,/Живу на диком берегу... /...Вот таким себе я представляла/ Посмертное блуждание души (БС); И будет так, пока тишайший снег/Не сжалится над скорбной и усталой (АД).

Охладевание, "опреснение" жизни, стагнация, немота. Не печально,/ Что души моей нет на свете.../Как светло здесь и как бесприютно,/ Отдыхает усталое тело (В); Вместо мудрости — опытность, пресное,/ Неутоляющее питье... (БС); Я очень спокойная. Только не надо/Со мною о нем говорить./Ты милый и верный, мы будем друзьями.../Гулять целоваться, стареть.../И легкие месяцы будут над нами,/Как снежные звезды, лететь (БС); Сразу стало тихо в доме,/Облетел последний мак,/Замерла я в долгой дреме/И встречаю ранний мрак.../Нежной пленницей песня/Умерла в груди моей (П).

Неволя, заточение, монастырь, аскеза. Так много камней брошено в меня,/Что ни один из них уже не страшен,/И стройной башней стала западня,/Высокою среди высоких башен./Строителей ее благодарю.../ Отсюда раньше вижу я зарю... (БС); Так случилось: заточенье/'Стало родиной второю,/'А о первой я не смею/И в молитве вспоминать (БС); Мой румянец жаркий и недужный/Стерла богомольная печать (П); И было так светло в твоей неволе,/А за окошком сторожила тьма./...Теперь во мне спокойствие и счастье (АД).

В некоторых стихотворениях 'Успокоение' имеет более или менее "искренний" оптимистический колорит, не будучи сопряжено с угасанием, неволей, застоем и т. п.; негативным подтекстом такого 'Успокоения' служит лишь общий грустный тонус мироощущения ЛГ, иногда с намеками на какую-то пережитую драму, а иногда и без них. Так, например, обстоит дело в "Пусть голоса органа..." (А я иду владеть чудесным садом,/Где шелест трав и восклицанья муз — АД), "Приду туда..." (БС), в сюжетно сходных "Вот и берег..." и "Древний город..." (оба — БС), и др.

Нередко, в соответствии с (13) — (14), отмечается сам момент перемещения ЛГ в ту местность, с которой связано 'Успокоение' (деревню и т. д.). В образном плане оно иногда описывается как резкое перенесение, падение с неба на землю: Я с неба ночного упала/На эти сухие поля ; ...И на землю я упаду, — /Теперь мне не страшно очнуться/В моем деревенском саду (БС); в других случаях — как конец бегства или странствия: Вот и берег северною моря (БС); Путь свой жертвенный и славный/ Здесь окончу я (БС); Я вошла вчера в зеленый рай... (БС) и т. п. Но и в рамках мирной сельской жизни иногда фиксируются "внутренние" моменты успокоения, которые также могут связываться с перемещением (обычно домой): ...И долго перед вечером бродить,/Чтоб утомить ненужную тревогу.. /Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь/Пушистый кот... (Ч); Я иду домой,/И прохладный ветер нежит/Лоб горячий мой (П).

Месту действия могут придаваться черты застоя, запустения, утомительной цикличности: Здесь никогда ничего не случится, — /О, никогда! (В); Годы можно здесь молчать (В); Здесь все то же, то же, что и прежде,/Здесь напрасным кажется мечтать... (Ч); ...Как тому назад три года,/Те же мыши свечи точат,/Также влево пламя клонит/Стеариновая свечка (БС); Древний город словно вымер (БС).

(51) Полное избавление от земных забот. Смерть нередко приветствуется ЛГ как освобождение от горя, житейских треволнений, тягостной немоты и др. Пора лететь, пора лететь /Над полем и рекой./Ведь ты уже не можешь петь... (БС); Чугунная ограда,/Сосновая кровать./Как сладко, что не надо/Мне больше ревновать.../Добились мы покою/И непорочных дней... (АД); Пусть дух твой будет тих и покоен,/Уже не будет потерь... (БС); Все души милых на высоких звездах./Как хорошо, что некого терять /И можно плакать... (С). Избавление от мучительных переживаний может служить квази-компенсацией и в иных случаях: Больше нет ни измен, ни предательств... (Т, цикл "Разрыв").

Следующие мотивы — (52) и (53) — часто соединяют идею победы над судьбой с коннотациями 'торжественной трепетности', о которых см. (12). Здесь нередко употребляется лексика, выражающая царственность, парадность, триумф, славу, сооружение памятников, годовщины и т. п.

(52) Приобщение к "царству славы". Разрушение и смерть могут приветствоваться так же, как приобщение человека к таинственной космической симфонии, воссоединение души с Богом, вступление ее в небесную рать и т. п. Он божьего воинства новый воин,/О нем не грусти теперь.../Подумай, ты можешь теперь молиться/Заступнику своему (БС); Казалось, стены сияли/От пола до потолка (описание смерти — БС); Так вот оно, преддверье царской славы; "А Смоленская..." (АД); финал поэмы "У самого моря" (смерть царевича, сопровождаемая несказанным светом); Но как заплещет, возликует он,/Когда, минуя тусклое оконце,/Моя душа взлетит, чтоб встретить солнце,/И смертный уничтожит сон.

К данному мотиву близок мотив претворения разрухи и нищеты в чудесный свет, по-видимому, имеющий эсхатологический смысл: "Все расхищено..." (Отчего же нам стало светло? — АД).

(53) Претворение мгновенного и эфемерного в вечное и нетленное. Эфемерность, хрупкость дорогих объектов, мимолетность впечатлений, редкость и краткость счастливых мгновений жизни, их невозвратимость квази-компенсируются переходом в духовное измерение, где все преходящее и летучее запечатлевается навечно и как бы изымается из-под юрисдикции времени, житейских невзгод и т. д. В частности, пережитые моменты любви навсегда остаются а душах участников романа (а также в "памяти" окружающих мест и предметов) в виде неких нетленных сущностей, нимало не затрагиваемых ссорами, разлукой, изменой, смертью, забвением и прочими превратностями. (Отсюда частые утверждения ЛГ, что бросить ее, расстаться с ней — нельзя.) Данная разновидность "Победы над судьбой", которая, отметим, реализует одновременно и "Долг" (сохранить ценности!), опирается в первую очередь на аппарат 'Памяти' (см. (19)).

Мысленный образ, воспоминание, тень, след, отражение заменяют "оригинал" и увековечивают его для ЛГ и последующих поколений. Но я эту запомнила речь, — /Пусть струится она сто веков подряд/Горностаевой мантией с плеч (В); Лыжный след, словно память о том,/Что в каких-то далеких веках/Здесь с тобою прошли мы вдвоем (АД); Сердце бьется ровно, мерно./Что мне долгие года?/Ведь под аркой на Галерной/Наши тени навсегда (Ч); Тень моя на стенах твоих./Отраженье мое в каналах,/3вук шагов в Эрмитажных залах (ПБГ); Там, где наши проносятся тени,/Над Невой, над Невой, над Невой;/Там, где плещет Нева о ступени, — /Это пропуск в бессмертие твой (С); Иная близится пора,/Уж ветер смерти губы студит,/Но нам священный град Петра/Невольным памятником будет (АЛ); И ленинградцы вновь идут сквозь дым рядами — /Живые с мертвыми: для славы мертвых нет (С).

Поэзия и история рассматриваются как залог бессмертия, компенсирующего отсутствие счастья. Мне любви и покоя не дав,/Подари меня горькою славой (Ч); Твой белый дом и тихий сад оставлю./Да будет жизнь пустынна и светла./Тебя, тебя в своих стихах прославлю,/Как женщина прославить не могла (БС); Пусть он не хочет глаз моих.../Всю жизнь ловить он будет стих,/Молитву губ моих надменных (БС).

Воспоминание любовно сохраняется как источник утешения. Вновь подарен мне дремотой/Наш последний звездный рай...//И Чтобы песнь прощальной боли/Вечно в памяти жила... (БС); И Чтоб вечно жили дивные печали,/Ты превращен в мое воспоминанье (БС); И я подумала: не может быть,/ Чтоб я когда-нибудь забыла это./И если трудный путь мне предстоит,/Вот легкий груз, который мне под ослу/С собою взять, чтоб в старости, в болезни,/ Выть может, в нищете — припоминать/Закат неистовый, и полноту/Душевных сил, и прелесть новой жизни (АД); И уже не празднует тело/Годовщину грусти своей (БС).

Неразрушимый образ лучших моментов любви компенсирует ее недолговечность, обезболивает ее обиды и томительные перипетии. Оттого что стали рядом/Мы в блаженный миг чудес...//Мне не надо ожиданий/У постылого окна/И томительных свиданий./Вся любовь утолена (Ч); Спокойно знаю — в этом тайна/Неугасимого огня./Пусть мы встречаемся случайно/И ты не смотришь на меня (1910-е гг.); О, есть костер, которого не смеет/Коснуться ни забвение, ни страх (Ч); Все равно, что ты наглый и злой,/Все равно, что ты любишь других,/Предо мной золотой аналой/И со мной сероглазый жених (Ч); То ли я с тобой осталась,/То ли ты ушел со мной,/Но оно не состоялось,/Разлученье, ангел мой! (1909 г.?); Разлучение наше мнимо:/ Я с тобою неразлучима./Тень моя на стенах твоих (ПБГ).

(54) Встречи с отсутствующими. К только что рассмотренному мотиву примыкает такой привычный для ахматовской ЛГ способ квази-компенсации, как сеансы общения с "гостями из прошлого" — умершими или далекими людьми, исчезнувшими объектами — как с живыми и присутствующими. Отличие от (53) состоит в том, что там идет речь о существовании в духовном пространстве постоянных образов прошлых объектов, а здесь — об окказиональном их явлении. Возможность таких встреч обеспечивает, во-первых, способность ЛГ к проницанию времени (память) и пространства (телепатия), на которой основан и (53): во-вторых, способность к экстатическим, взволнованным, бредовым состояниям, 'юродство', 'блаженность'. Там, где действует преимущественно первый фактор, рассматриваемый случай довольно близок к (53). Во многих стихотворениях, однако, общение ЛГ с гостями из прошлого имеет оттенок бреда, транса, иногда даже полупомешанности, мотивирующих неспособность уловить грань между живыми и мертвыми, смешение разных лиц и одного и того же лица в разных возрастах и т. д.

Подобные фантастические встречи особенно типичны для поздних стихов (где они иногда называются "невстречами"), но примеры их есть и в первых книгах. Пришли и сказали: "Умер твой брат"./Не знаю, что это значит.../Брата из странствий вернуть могу.../Брат! Дождалася я светлого дня,/В каких ты скитался странах?/ — Сестра, отвернись, не смотри на меня,/Эта грудь в кровавых ранах (1910 г.); Ты опоздал на много лет,/ Но все-таки тебе я рада /...Прости, прости, что за тебя/Я слишком многих принимала (БС); И вот одна осталась я.../Но так бывает: раз в году.../Стою у чистых вод/И слышу плеск широких крыл/В темнице гробовой (П); Заболеть бы как следует, в жгучем бреду/ Повстречаться со всеми опять.../Даже мертвые нынче согласны прийти.../Буду с милыми есть голубой виноград... (АД); Наступают годовщины/Первых дней твоей любви./ Ты мои разрушил чары,/Годы плыли, как вода./Отчего же ты не старый,/А такой, как был тогда? (АД).

Примеры юродивой эйфории, поисков несуществующего — "Похороны", где ЛГ ищет место для могилы, как будто бы речь шла о выборе жилья, где она сможет общаться с умершей: ...Она привыкла к покою/И любит солнечный свет./Я келью над ней построю,/Как дом наш на много лет.../Между окнами будет дверца,/Лампадку внутри зажжем... (В); "Где высокая..." (БС), где ЛГ радуется тому, что Магдалина сыночка взяла, ходит в бреду но комнатам и ищет его колыбельку; "Белый дом", где ЛГ аналогичным образом ищет несуществующий дом, и т. п. Из более поздних стихотворений, где желанная встреча имеет явные черты сна, бреда и смешения лиц, отметим "Так отлетают..." (Т).

Выделим в заключение некоторые мотивы и детали, часто используемые для развертывания и сопровождения различных мотивов раздела "Победа над судьбой".

(55) Формулировки: "ничего...", "пусть...", "не страшно (не больно, не жаль)", "так даже лучше..." и т. п. Меня покинул.../Ну так что ж? (В); Что мне долгие года? (Ч); Что теперь мне смертное томленье! (Ч); Пусть он не хочет глаз моих (БС); У наизусть затверженных прогулок/Соленый привкус — тоже не беда (Т); Ничего, ведь я была готова (Т); Ничего, что не встретим зарю (С); Я не плачу, я не жалуюсь (В); Не печально,/Что души моей нет на свете (В); Уже не страшно ничего; И струится пенье панихидное/Не печальное нынче, а светлое (АД); Не страшно под пулями мертвыми лечь,/Не горько остаться без крова (С); Мне даже легче стало без любви (БС); Даже звонче голос нежный (АД); Там средь стволов еще светлее (С).

(56) Пожелания счастья и благополучия другим. Данный мотив, контрастно подчеркивая отсутствие счастья у ЛГ, в то же время способствует поддержанию позы удовлетворения и оптимизма, конституирующей мотивы 'Победы над судьбой'. Ср. "Столько просьб..." (все стихотворение — Ч); Будешь жить, не зная лиха (Ч); И жниц ликующую рать/Благослови, о боже! (БС); Строителей ее [башни-западни] благодарю:/Пусть их забота и печаль минует (БС); Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный... (АД).

(57) Холод, прохлада, чистый холодноватый свет, вода, снег, лед — детали, часто ассоциируемые с 'Успокоением' и другими мотивами "обезболивания". Примеры: "Память о солнце" (В); Под улыбкою холодной/Императора Петра (Ч); Приду туда, и отлетит томленье./Мне ранние приятны холода (БС); И будет так, пока тишайший снег/Не сжалится над скорбной и усталой (АД); И без песен печаль улеглась./Наступило прохладное лето... (П); И от наших великолепий/ Холодочка струится волна (С).

(58) Живые чувства, прорывающиеся сквозь маску благополучия. Аналогичный мотив встречается, как мы помним, в разделе "Долг и счастье"; см. (34). Это естественно, поскольку 'Прорывание чувств' несомненно соотнесено с общей темой, к которой восходят оба раздела — 'конформизм по отношению к неблагоприятным условиям', см. (1). Сквозь искусственный оптимистический тон, как и через тон сдержанности в (34), время от времени слышится интонация живой боли, страха и т. п. Иногда она сказывается в заявлениях о нежелании говорить или знать о чем-либо. Жгу до зари на окошке свечу/И ни о ком не тоскую,/Но не хочу, не хочу, не хочу/ Знать, как целуют другую (В); Грудь предчувствием боли не сжата.../Не люблю только...слово "уйди" (В); Я очень спокойная. Только не надо/Со мною о нем говорить (БС). В других случаях страх, сожаление, любовь и др. чувства прорываются в явной форме: Этой сказкою нынче утешена,/Я, наверно, спокойно усну./Что же сердце колотится бешено,/Что же вовсе не клонит ко сну? (АД); О, есть костер, которого не смеет/Коснуться ни забвение, ни страх./И если б знал ты, как сейчас мне любы/Твои сухие, розовые губы! (Ч; при мотиве 'Претворение мгновенного в вечное'); конец стихотворения "Я научилась просто, мудро жить..." (И если в дверь мою ты постучишь./Мне кажется, я даже не услышу — Ч), где 'Прорывание' совмещено с финальным аккордом 'Успокоения'. Интересный пример 'Прорывания', занимающего все стихотворение, — "Да, я любила их..." (БС), где явно подразумевается 'Успокоение' (прош. вр. любила и общий контекст "Белой стаи").

1978, 1992

---