В статье речь пойдёт прежде всего о стихотворении, написанном Ахматовой в 1914 г., в начале Первой мировой войны:
Утешение
Там Михаил Архистратиг
Его зачислил в рать свою.
Н. Гумилев
Вестей от него не получишь больше,
Не услышишь ты про него.
В объятой пожарами, скорбной Польше
Не найдешь могилы его.
Пусть дух твой станет тих и покоен,
Уже не будет потерь:
Он Божьего воинства новый воин,
О нем не грусти теперь.
И плакать грешно, и грешно томиться
В милом, родном дому.
Подумай, ты можешь теперь молиться
Заступнику своему.
Современник Ахматовой Виктор Жирмунский написал об этом произведении так: «В годы Первой мировой войны Ахматова создала цикл стихотворений, в который – без универсально распространенных в то время псевдопатриотических штампов – чувство любви к народу и народное горе показаны сквозь призму переживаний простой русской женщины. Из них широкой популярностью пользовалось и много раз перепечатывалось “Утешение”...»1
Это больше программное, чем личное стихотворение – к таким стихам можно отнести и произведения времени Великой Отечественной войны «Мужество», «Клятва». В «Утешении» нет местоимения «я», в глазах читателя сближающего героиню с автором. Автор или, скорее, народ (вроде античного хора) обращается к героине «ты». Но сказанное не означает, что в «Утешении» полностью отсутствует личное начало – это не так.
Кажется очевидным, что «Утешение» посвящено Гумилёву: он воевал, значительная часть «Записок кавалериста», присылавшихся им с фронта, рассказывает о военных действиях на территории Польши; ахматовский тест предварён эпиграфом из его произведения (из африканской поэмы «Мик»). Посвящение Гумилёву указано в ряде ахматоведческих работ2. Однако очевидное не есть безусловное. Известны два автографа, представляющие собой разные редакции этого текста: первые две строфы с датой 19 августа 1914 г. и окончательный вариант, помеченный сентябрем 1914 г., оба текста – без эпиграфа3. В журнале «Аполлон» за август – сентябрь 1914 г., на самом деле вышедшем в ноябре того же года4, стихотворение опубликовано уже с эпиграфом5. Значит, он появился к концу октября или несколько ранее. К этому времени Гумилёв, начавший хлопотать о поступлении на военную службу сразу после начала войны, уже был в действующей армии, 17 октября участвовал в своем первом бою, однако в Польше он находился только с 12 ноября6.
Следует обратить внимание на слова самой Ахматовой, записанные в дневнике её «первого Эккермана» Павла Лукницкого: «Стихотворение “В объятой пожарами, скорбной Польше...”, для которого взяты эпиграфом строки Гумилева, относится не к Н<иколаю> С<тепановичу>, а к Михаилу»7.
Кого Ахматова имела в виду, она Лукницкому не открыла, он должен был не знать – и догадываться. До сих пор не было точных сведений об этом и у ахматоведов. В последние десятилетия закрепилось предположение, что это театральный деятель Михаил Михайлович Циммерман8, с которым Ахматова много общалась в 1920-е гг., о чем известно прежде всего благодаря дневникам Лукницкого и Пунина. Однако мы не знаем, была ли Ахматова знакома с Циммерманом в 1914 г. Кроме того, личное дело Циммермана от 1925 г., материалы которого пока не опубликованы, показывают, что он не воевал9.
Есть и более весомая причина считать, что «Утешение» не связано с Циммерманом. Как выяснил Лукницкий, стихотворение посвящено тому из двух упоминаемых Ахматовой Михаилов, которого она называла «Бэби»10, а Михаил Циммерман и Михаил, зашифрованный именем «Бэби», – разные персонажи, это показывает так называемый донжуанский список Ахматовой, составленный ею для Николая Пунина, её гражданского мужа с середины 1920-х по 1938 г.: там Бэби и Циммерман фигурируют отдельно11.
В дневнике Лукницкий называет предположительного адресата «Утешения». Переписывая туда посвящения, проставленные карандашом в «Белой стае», по-видимому, рукой Ахматовой, он отмечает: «Стр. 71 “Утешенье”. (Эпиграф) “Михаил” – было подчеркнуто; стерла с насмешливой улыбкой. Тут участвовало слово “Бэби” – тоже стертое. Уж не Лозинский ли?»12
Михаил Леонидович Лозинский (1886–1955) – знаменитый переводчик Данте, Шекспира, Гете и т. д., в молодости – поэт, автор книги стихов «Горный ключ» (Пг., 1916). Друг Ахматовой с 1911 г. и до самой своей смерти. Переводчик Игнатий Ивановский, ученик Лозинского и знакомец Ахматовой, пишет в воспоминаниях об учителе: «Дружба Лозинского и Ахматовой выдержала все испытания жестокого века, была как дар небесный»13. Лозинский – один из тех, на чью помощь Анна Андреевна могла рассчитывать всегда, по ее просьбе он готовил к печати многие её книги. Ему посвящено немало стихов Ахматовой разных лет и воспоминания, где он назван «образцом мужества и благородства»14. Стихотворение Лозинского «Не забывшая» (1912) Ахматова считала лучшим из произведений, адресованных ей в начале 1910-х гг.15 Р. Д. Тименчик пишет, что «с Михаилом Лозинским связаны лирические переживания, стоящие за рядом стихотворений А. А. поздней осени 1913 года», и приводит фрагмент письма Ахматовой к Лозинскому сентября 1917 г.: «И странно мне, что четыре года тому назад <...> черная и тихая трагическая осень, о которой я написала так много стихов» (архив М. Л. Лозинского)16. По словам Ирины Витальевны Платоновой-Лозинской, 1914 г., в котором было написано «Утешение», – это «разгар», «подъём» лирических чувств. Но, считает наследница, нет никаких оснований полагать, что Михаил Леонидович, к которому Ахматова относилась с большим уважением, мог иметь прозвище, да еще такое несолидное – Бэби; в архиве Лозинского документальных подтверждений этому нет17.
Однако известно, что прозвища были приняты в тесной дружеской компании, куда входили Гумилев, ассириолог и поэт Владимир Шилейко и Лозинский. В 1925 г., воспроизводя высказывание Ахматовой: «Бедный Лозинька!», Лукницкий поясняет в скобках: «...так они звали друг друга за глаза: “Шилей”, “Гум” и “Лозинька”»18. Ср. «Милый Лозинька!», зафиксированное в 1942 г. в дневнике Л. К. Чуковской19. Сам Лозинский в письмах к Шилейко называет Ахматову «Человек»: «Белая Стая отпечатана, остается обложка и брошюровка. Книжку получишь от Человека, с надписанием, из Слепнева, ибо Человек там с конца июня»20.
Подтверждением того, что и прозвище «Бэби» в компании фигурировало и относилось к Лозинскому, можно считать запись Лукницкого, пунктирно фиксирующую его разговор с Михаилом Леонидовичем:
«Лозинский: Н. С. <Гумилев>. – “Двор был уведомлен”. Н. С. знал, но не ревновал особенно. Стихи в “Белой стае”.
Лозинский: два беби [Так. – О. Р.], один – Грише. “Подорожник”...»21.
Имеется в виду, по всей видимости, что в «Белой стае» есть стихи, посвященные Лозинскому, а в сборнике «Подорожник» два стиха посвящены Лозинскому и один – Григорию Фейгину (о Фейгине см. далее).
Поскольку полной уверенности, что Бэби – это именно Лозинский, у меня всё же не было, я обратилась за уточнением к Анне Генриховне Каминской22 – внучке Пунина (с его семьей Ахматова продолжала жить и после развода с ним, до конца жизни). А. Г. Каминская подтвердила догадку: Бэби – это Лозинский. «О Лозинском говорили очень много», «Работа Анны Андреевны с Лозинским над “Марьон Делорм”23 шла на моих глазах». В лицо Ахматова называла Лозинского Михаил Леонидович, но за глаза нередко юношеским прозвищем – «Бэби». Существуют документы, подтверждающие, что это прозвище Лозинским было принято и использовалось не только в узком дружеском кружке: в домашнем архиве А. Г. Каминской есть открытки и письма Лозинского начала 1910-х гг., адресованные родной сестре ее матери – поэтессе Вере Евгеньевне Аренс. Это «лёгкая переписка», подписаны эпистолы прозвищем «Бэби». Как возникло прозвище, А. Г. Каминская не знает, возможно, в связи с какими-то событиями в «Бродячей собаке».
Итак, адресат установлен. Но какое отношение стихотворение о войне может иметь к не воевавшему Лозинскому? Вероятнее всего, «Утешение» было написано по следам разговоров, ведшихся в первые дни войны. Как рассказывала Ахматова Лукницкому, эти дни она провела с Гумилёвым, Шилейко и Лозинским; «Потом поехали в Ц<арское> С<ело> с Н. С. ... (О хлопотах Н. С. о поступлении на военную службу: это было очень длительно и утомительно)»24. Гумилева не хотели брать в армию по состоянию здоровья, но в конце концов он добился своего. Лозинского, по словам И. В. Платоновой-Лозинской, как раз пытались забрать (возможно, не в первый призыв, а позднее), вопрос долго решался. В результате его не взяли по зрению: у него каждый глаз по отдельности видел хорошо, а оба вместе плохо: изображение двоилось. «Утешение» могло быть откликом Ахматовой на тот момент, когда считалось, что Лозинскому предстоит участие в войне25.
Несколько позднее появился эпиграф с именем Гумилева. Подбирая эпиграф, Ахматова, несомненно, думала о судьбе уходящего на фронт мужа. Строки из поэмы «Мик» были выбраны потому, что в них упомянут Михаил Архистратиг – глава небесного воинства и святой покровитель Михаила Лозинского. Так рядом в стихотворении оказалось два имени: открыто – имя Гумилева и прикровенно – имя главного адресата.
При этом «Утешение» связано для Ахматовой не с личной потерей, а с предчувствием её возможности. Сравним ахматовское высказывание по поводу стихотворения 1915 г. «Сколько раз я проклинала...»: «Это ни к кому не относится. Случайно (написано). Никто тогда не умирал...»; по поводу поэмы «У самого моря» (1915): «Царевича тогда, когда писалась поэма, не было <...> поэма – только предчувствие Царевича»26.
«Утешение» задает архетипическую ситуацию. И строки «В объятой пожарами, скорбной Польше / Не найдёшь могилы его» стоит рассматривать с этой точки зрения. Дата под первыми строфами стихотворения – 19 августа 1914 – отмечает ровно месяц с момента, когда (по старому стилю) Германия объявила войну России. В это время уже шли бои русских войск с австро-венгерскими на территории Польши. Потери русских были велики, так что Ахматовой, не раз в своей творческой биографии бравшей на себя «роль рокового хора»27, было кого оплакивать.
Установление адресата «Утешения» важно не только само по себе, но и потому, что даёт возможность попытаться уточнить, к кому обращен еще ряд стихов Ахматовой.
До сих пор было известно, что Лозинскому посвящены произведения «Не будем пить из одного стакана...» (1913), «Он длится без конца – янтарный, тяжкий день...» (1913), «Они летят, они ещё в дороге...» (1916), «Надпись на книге» (1940), а также, по-видимому, «8 ноября 1913» («Солнце комнату наполнило...», 1913) и «Ты пришел меня утешить, милый...» (1913)28. Теперь этот перечень можно продолжить.
2 апреля 1925 г. Лукницкий записал:
«Показываю АА мои книги А. Ахматовой. В “Подорожнике” и в “Белой стае” я, придя вчера домой, отметил, кому они посвящены (АА вчера это рассказала мне).
АА, перелистав книги, проверила, некоторые неправильности вычеркнула, а над некоторыми стихотворениями надписала инициалы <...> См. страницы моей “Белой стаи” (Гиперб<орей>) <...> 38, 39, 41, 44, 56, 71 (у меня было написано “Бэби”; АА, сказав, что “Бэби” совсем не нужно писать, нехорошо, стерла влажным пальцем мою пометку»29.
В первом, гипербореевском, издании «Белой стаи» (1917) на соответствующих страницах записаны стихи: «Утешение» (1914), «Древний город словно вымер...» (1914), «Ещё весна таинственная млела...» (1917), «Чернеет дорога приморского сада...» (1914), «Все обещало мне его...» (1916), «Вновь подарен мне дремотой...» (1916).
Однако не все из них безусловно посвящены Лозинскому. Через год, 9 февраля 1926 г., Лукницкий записывает, какие пометы в «Белой стае» были проставлены ранее (вероятно, хотя бы частично – собственной рукой Ахматовой): возле «Утешения» – Бэби, а вот возле стихотворений «Древний город словно вымер...» и «Вновь подарен мне дремотой...» – Н. В. Н<едоброво>, возле «Все обещало мне его...» – Б. А<нреп>30. Существуют и другие основания, а также традиция считать эти стихи посвященными Недоброво и Анрепу. Возможно, мы имеем дело с мнимыми противоречиями, и каждое из этих стихотворений в той или иной степени связано не с единственным адресатом, а с двумя, близкие отношения с которыми пришлись на более или менее близкие периоды времени. Но не берусь это утверждать, т. к. адресация каждого из текстов требует тщательного исследования.
Из этого перечня остаётся стихотворение «Еще весна таинственная млела...», которое не имеет иного «закрепленного» адресата – только Бэби. Интересно, что 9 февраля, просматривая с Лукницким его экземпляр «Белой стаи» с посвящениями, Ахматова, в числе многих других помет, стёрла и помету возле этого стихотворения: «зачеркнутое посвящение стёрла»31. Таким образом, мы не знаем, что именно там было написано.
Говоря о посвящениях Бэби в «Белой стае» (1917), стоит учитывать чрезвычайно тесные контакты Лозинского и Ахматовой во время выпуска этой книги: сборник не только готовился Лозинским, но и вышел в издательстве «Гиперборей», владельцем которого был Михаил Леонидович.
9 февраля 1926 г. наряду со «сверкой» адресатов в «Белой стае» такая же «сверка» происходила и в следующем ахматовском сборнике – «Подорожник» (1921). Возле стихотворений «Пленник чужой! Мне чужого не надо...» (1917) и «Я слышу иволги <всегда> печальный голос...» (1917) были и остались посвящения Бэби32. Значит, подтверждаются слова Лозинского о том, что в «Подорожнике» к Бэби обращено два стихотворения. И поскольку мы уже знаем, что Бэби – это сам Лозинский, то появившиеся в последние годы в печати утверждения, что эти произведения обращены к Циммерману33, следует считать ошибочными.
Возможно, у Ахматовой есть и другие стихи, обращённые к Михаилу Леонидовичу Лозинскому. Но об этих посвящениях мы можем и не узнать. Дружбу с Лозинским Ахматова обнародовала очень охотно, а лирические переживания, связанные с «незабвенным другом», с большой осторожностью и бережностью.
1. Жирмунский В. М. Творчество Анны Ахматовой. — М., 1973. С. 47. вверх
2. Такой ход мысли представлен, в частности, в статье Полины Поберезкиной «Польские мотивы в творчестве Анны Ахматовой (Заметки к теме)»: «Утешение посвящено Гумилеву, принимавшему участие в военных действиях в Польше...» (Stosunki kulturowo-literackie polsko-wschodnioslowianskie. Rzeslow, 1995. S. 198), а также в статье Виктории Сасиной «Языковой портрет Польши на основе анализа метапоэтики и художественных текстов акмеистов (Г. В. Иванов, А. А. Ахматова, Н. С. Гумилев, О. Э. Мандельштам)»: «Эпиграфом к стихотворению “Утешение” стали строфы [Так. – О. Р.] из поэмы “Мик” Н. С.Гумилёва, который во время написания А. А. Ахматовой стихотворения находился на фронте. Возможно, именно впечатления мужа легли в основу этого стихотворения и строфа “В объятой пожарами, скорбной Польше” была увидена им воочию» (Rocznik Instytutu Polsko-Rosyjskiego / Ежегодник Русско-польского института. N.1 (4). Wroclaw, 2013. С. 60. В Интернете: u.scribd.com/doc/149227229/Rocznik-Instytutu-Polsko-Rosyjskiego-Nr-1-4-2013). Признаюсь, что и я считала так же, внося «Утешение» в список ахматовских стихов, посвященных Гумилеву (в изд.: Анна Ахматова: последние годы. Рассказывают Виктор Кривулин, Владимир Муравьев, Томас Венцлова. СПб., 2001. Коммент., с. 113). вверх
3. Тименчик Р. Д., Лавров А. В. Материалы А. А. Ахматовой в рукописном отделе Пушкинского Дома // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1974 год. Л., 1976. С. 420. вверх
4. Сообщено мне Р. Д. Тименчиком. вверх
5. Аполлон. 1914. № 6 – 7. С. 10. В «Аполлоне» в первой строке эпиграфа – «Сам Михаил Архистратиг». вверх
6. См.: Степанов Е. «И смерти я заглядываю в очи...»: Вокруг «Записок кавалериста» Н. С. Гумилева (1914 – 1915) // Звезда. 2010. № 4. вверх
7. Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. I. 1924 – 25 г. г. Paris, 1991. С. 61. вверх
8. См., наприм.: Ахматова А. А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1998 – 2005. Т. 1. С. 208; Ахматова А. А. Победа над Судьбой: В 2 т. М., 2005. Т. II. С. 424. вверх
Возможно, идея считать Михаила Михайловича Циммермана (1890 – 1928) адресатом «Утешения» связана с контаминацией двух современников Ахматовой. Второй из них – юрист, автор многих трудов Михаил Артурович Циммерман (1887 – 1935), окончивший ту же Императорскую Николаевскую Царскосельскую гимназию, что и Гумилёв, в 1904 г., по другим сведениям – в 1906 г. (то есть одновременно с Гумилёвым). В конце 1914 г. был призван на военную службу в качестве кавалерийского офицера. М. А. Циммерман мог быть знакомым Ахматовой по Царскому Селу, но сведений об этом нет (см. о нем на сайте К. И. Финкельштейна «Царское Село на рубеже XIX и XX веков»: http://kfinkelshteyn.narod.ru/Tzarskoye_Selo/Uch_zav/Nik_Gimn/NGU_Tsimmerman.htm). вверх
10. Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. I, с. 83, а также: Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. II. 1926 – 1927. Париж-Москва, 1997. С. 40. вверх
Другой «донжуанский список» приведен в дневнике Лукницкого 30 июля 1927 г.: «В, Г, NN (француз, адвокат), Ч, Н, Л, З, Ц, Ф, К, Владимир Петрович» (Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. II, с. 284 – 285). Отчасти расшифрованный Лукницким, он, с учетом публикации Р. Д. Тименчика, по-видимому, должен выглядеть так: В<ысоцкий>, Г<умилев>, NN (француз, адвокат), Ч<улков>, Н<едоброво>, Л<урье>, З<убов>, Ц<иммерман>, Ф<ейгин>, К<атун Мальчик? Так Ахматова называла Пунина. – О. Р.>, Владимир Петрович <Шуберский>. С пометой «(оба не были)» Лукницким там же указаны еще два персонажа: «1. Архитектор француз 2. Амедей Модильяни».
Как мы видим, списки не полностью совпадают и не дают ясной картины на 20-е гг. В перечне Лукницкого Бэби отсутствует (если не считать, что под «Л» может подразумеваться не только Лурье, но и Лозинский). Ср.: «АА просит меня не упоминать в моем дневнике Бэби, да еще так, как я это делаю. АА: “Можно подумать, что он моим любовником был! Просто влюблен был в меня...”» (Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. I, с. 104). Ср. также дневниковую запись 1921 г. об Ахматовой, сделанную подругой Лозинского: «Как же это так он ее не любил? Разве можно сравнить ее со мной? Она такая “настоящая” и, конечно, гораздо лучше меня, гораздо <...> где-то в глубине думаю о Мише и о ней. И кажется мне, что они оба из какой-то страшной и высокой жизни...» (Оношкович-Яцына А. И. Дневник 1919 – 1927 // Минувшее. Исторический альманах. № 13. М.: СПб., 1993. С. 402 – 403). вверх
12. Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. II, с. 40. вверх
13. Ивановский Игн. Воспоминания о Михаиле Лозинском // Нева. 2005. № 7. С. 203. вверх
14. Ахматова А. А. Лозинский // Ахматова А. А. Сочинения: В 2 т. М., 1996. С. 141. Воспоминания написаны в 1966 г., а в 1965 г. для вечера памяти Лозинского Ахматова наговорила на магнитофон «Слово о Лозинском» (перв. публ.: День поэзии. Л., 1966). Об Ахматовой и Лозинском см.: Платонова-Лозинская И. В. Летом семнадцатого года... О дружбе А. Ахматовой и М. Лозинского // Литературное обозрение. 1989. № 5; Платонова-Лозинская И. В. «Лишь голос твой поет в моих стихах...». По материалам литературного архива М. Л. Лозинского // Звезда. 2005. № 6.вверх
15. Ахматова А. А. Лозинский // Ахматова А. А. Сочинения: В 2 т. М., 1996. Т. 2. С. 141, 139. вверх
16. Тименчик Р. Д. Анна Ахматова в 1960-е годы. Москва-Toronto, 2005. С. 681. вверх
17. Мой телефонный разговор с И. В. Платоновой-Лозинской, 8 сентября 2013 г вверх
18. Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. I, с. 298. вверх
19. Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М., 1997. Т. 1. С. 462. вверх
20. Шилейко В. Пометки на полях. СПб., 1999. С. 22. Письмо от 2 августа 1917 г вверх
21. Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. I, с. 82. вверх
22. Телефонные разговоры 9 и 11 сентября 2013 г вверх
23. В 1952 – 1953 гг., работая над переводом драмы Виктора Гюго «Марьон Делорм», Ахматова часто обращалась за помощью к Лозинскому. Лозинский внёс в её перевод многочисленные поправки, что нашло отражение в шутливом письме от 3 ноября 1952 г.: «Дорогая Анна Андреевна, не осудите мою попытку найти какие-нибудь пятна на солнце. Вы сами поручили мне эту астрономическую задачу. Кое-где я, вероятно, “переписах”. Это значит, что от яркого света у меня темнело в глазах. / Вашей лучезарности заштатный астроном / М. Лозинский» (Платонова-Лозинская И. В. «Лишь голос твоей поет в моих стихах...» По материалам литературного архива М. Л. Лозинского, с. 172). вверх
24. Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. I, с. 101. вверх
Я знаю: это ты, убитый,
Мне хочешь рассказать о том,
И снова вижу холм изрытый
Над окровавленным Днестром.
Стихотворение Ахматова посвятила Григорию Фейгину, который ещё только отправлялся на фронт. Об этом пишет И. Г. Кравцова: «Решение Фейгина определиться рядовым в одну из ударных частей (на фотографии, подписанной 2 июля 1917 г., он в военной форме) произвело на нее, очевидно, впечатление такой силы, что оно обернулось роковым пророчеством, ставшим одновременно и ценностным определением судьбы. Дар “геройского освещения” личности отметил у Ахматовой еще Н. В. Недоброво, писавший весной 1914 г.: “Стоит благодарить Ахматову, восстановляющую теперь достоинство человека: когда мы перебегаем глазами от лица к лицу и встречаем то тот, то другой взгляд, она шепчет нам: "Это – биографии"”. Обращает на себя внимание и дата, которой помечено второе стихотворение, посвященное Г. Г. Фейгину: 19 июля 1917 г. Рассматривать ее в ракурсе конкретно-биографическом вряд ли возможно. Скорее, пользуясь выражением исследователя, “стихотворение имеет дело с "археситуацией"” – это дата начала войны, существенно изменившей поэтическое видение Анны Ахматовой <...> В стихотворении, посвящённом одному из тех, чья жизнь (хотя бы только в ее сознании) оказалась оборвана войной, Ахматова досказывает биографию своего героя именно потому, что это героическая биография, и гибель – восполнение до целого, оправдание и завершение не завершённой в себе жизни, несущее тем самым пафос преодоления смерти» (Кравцова И. Об одном адресате Анны Ахматовой // Новое литературное обозрение. 1992. № 1. С. 260 – 261).вверх
26. Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. II, с. 40 – 41. вверх
27. «Я же роль рокового хора / На себя согласна принять» – строки из Второй главы «Поэмы без героя» вверх
28. См. примеч. 78 на с. 457 в подготовленном В. М. Жирмунским изд.: Ахматова А. А. Стихотворения и поэмы. Л., 1976. А также: Платонова-Лозинская И. Летом семнадцатого года... О дружбе А. Ахматовой и М. Лозинского, с. 64 – 66. вверх
29. Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. I, с. 93. вверх
30. Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. II, с. 40 – 41. вверх
33. «Пленник чужой! Мне чужого не надо...»: Ахматова А. А. Победа над Судьбой, т. II, с. 419; Ахматова А. А. Собр. соч., т. 1, с. 850. В Собр. соч. к Циммерману предположительно отнесено и стихотворение «Я слышу иволги всегда печальный голос...» (там же, с. 839). вверх
|
|