От ахматовских переводов перейду к смежному аспекту польской темы – к переводам произведений АА на польский язык. В записных книжках, которые она вела в последние годы жизни, множество раз с вариациями дан перечень переводов ее произведений, вышедших в разных странах. Для поэта, в советское время на десятилетия вычеркнутого из литературной жизни и полузабытого, были очень важны все свидетельства своей нужности читателю. В этих списках присутствуют две книги на польском языке. Одна указана не вполне точно: «Польск<ая> Вильно. 1923» [Ахматова 1996а: 211] (Вильно в то время входил в состав Польши). Это издание «Четок» [Achmatowa 1925]. Вторая – готовившаяся в начале 1960-х гг. и вышедшая в 1964 г. под редакцией Полляка [Ахматова 1996а: 211, 348 и др.; Achmatowa 1964], о чем есть отдельная запись, сделанная в середине июня 1964 г.: «Вчера Полляк привез польский сборник моих стихов (30 переводчиков)» [Ахматова 1996а: 467]. Из воспоминаний Полляка об АА известно, что ей понравился этот сборник, она высоко оценила уровень переводов; по ее словам, конец стихотворения «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума...» в переводе получился лучше, чем в оригинале [По: Дравич 1977]. Кроме того, в записных книжках отмечен выход в 1964 г. «Реквиема» по-польски в знаменитом польском журнале «Культура»6.

Еще один аспект темы – польские знакомства АА. Большая часть их пришлась на ее поздние годы, когда встреча с иностранцами перестала быть немедленно каравшимся преступлением. В значительной степени встречи были связаны с работой АА над переводами с польского и, наоборот, с переводами АА на польский. Она была знакома с Броневским, Шимборской, из поэтов-переводчиков довольно тесное общение было с С. Полляком, А. Дравичем, Р. Пшибыльским. Из подобных замечательных имен можно было бы составить список куда длиннее, но польские связи АА – это отдельный большой разговор. Замечу лишь, что такое общение было для АА выходом к свободе и мировой культуре.

Разговор о том, как Польша отразилась в оригинальном творчестве АА, начну с упоминания о двух великих именах: А. Мицкевич и Ф. Шопен. Мицкевич находился в поле ее внимания прежде всего в связи с пушкинскими штудиями [Поберезкина 1996: 198–200]. АА считала Мицкевича прообразом импровизатора в неоконченном прозаическом произведении Пушкина «Египетские ночи». И. Берлин вспоминал, что в 1945 г. АА прочла ему свои записки о «Египетских ночах» и сказала, что отношение Пушкина к Мицкевичу «было довольно сложным. Их разделял польский вопрос, но Пушкин всегда узнавал в своих современниках гениальность» [Берлин 1991: 445]. АА написала статью «Пушкин и Мицкевич», которая, по ее словам, пропала в блокаду. Музыка Шопена звучит в произведениях АА как символ трагедии и гибели. В «Поэме без героя» это «Marche funebre». Тот же траурный марш звучит в набросках либретто к «Поэме» [Кац, Тименчик 1989: 66, 192]. Неоконченное стихотворение 1958 г. о тенях прошлого «При музыке» открывается строкой «Опять приходит полонез Шопена».

От обзора перейду к более подробному рассказу о двух, несомненно, значимых, упоминаниях Польши в стихах АА, связанных с ее молодостью.

У молодой АА были личные впечатления от Польши, о которых, к сожалению, ничего не известно. Собирая биографические сведения о Н. Гумилеве, П. Лукницкий, «первый Эккерман» АА, записал с ее слов, что в 1910 г., отправляясь в свадебное путешествие в Париж, АА и Гумилев ехали через Варшаву [Лукницкая 2005: 202], а в 1912 г., возвращаясь в Россию из Италии, они проезжали через Краков [Лукницкая 2005: 218–219]. Воспоминания АА о Франции и Италии запечатлены в ее стихах и прозаических текстах, в мемуарах современников о ней. А вот о странах, которые находились на пути из России и в Россию, ее воспоминаний не сохранилось. Мы даже не знаем, какие проезжаемые города АА и Гумилев видели, а какие просто миновали. Исключением оказалась Варшава, которая упомянута в строках таинственного стихотворения 1940 г.:

* * *
Так отлетают темные души...
– Я буду бредить, а ты не слушай.

Зашел ты нечаянно, ненароком –
Ты никаким ведь не связан сроком,

Побудь же со мною теперь подольше.
Помнишь, мы были с тобою в Польше?

Первое утро в Варшаве... Кто ты?
Ты уж другой или третий? – «Сотый!»

– А голос совсем такой, как прежде.
Знаешь, я годы жила в надежде,

Что ты вернешься, и вот – не рада.
Мне ничего на земле не надо,

Ни громов Гомера, ни Дантова дива.
Скоро я выйду на берег счастливый:

И Троя не пала, и жив Эабани7,
И всё потонуло в душистом тумане.
Я б задремала под ивой зеленой,
Да нет мне покоя от этого звона.

Что он? – то с гор возвращается стадо?
Только в лицо не дохнула прохлада.

Или идет священник с дарами?
А звезды на небе, а ночь над горами...

Или сзывают народ на вече? –
«Нет, это твой последний вечер!»

Далеко не все стихи АА содержат прямое автобиографическое начало, но в этом стихотворении, несомненно, запечатлено нечто сокровенно личное. Сравним его с ахматовской дневниковой записью: «Три раза в одни сутки <в 1924 г.> я видела Н<иколая> С<тепановича> во сне, и он просил меня об этом» [Хейт 1991: 314]. «Об этом» – о собирании и сохранении его творческого наследия, чем АА и занялась с Лукницким. А вот запись Лукницкого от 12 апреля 1925 г.:

«АА рассказывает, что сегодня ночью она видела сон. Такой: будто она вместе с Анной Ивановной, Ал<ексан>дрой Степановной, с Левой у них в доме на Малой, 638. Все по-старому. И Николай Степанович с ними. АА очень удивлена его присутствием, она помнит все, она говорит ему: “Мы не думали, что ты жив. Подумай, сколько лет! Тебе плохо было?”. И Николай Степанович отвечает, что ему очень плохо было, что он много скитался – в Сибири был, в Иркутске, где-то... АА рассказывает, что собирается его биография, о работе. Николай Степанович отвечает: “В чем же дело? Я с вами опять со всеми... О чем же говорить?”

АА все время кажется, что это сон, и она спрашивает беспрестанно Николая Степановича: „Коля, это не снится мне? Ну докажи, что это не снится!..”» [Лукницкий 1991: 127].

Нечто подобное – сон, бред, видение, воспринятое как предсмертное, отражено в стихотворении «Так отлетают темные души...», одном из тех, что содержат диалог с погибшим мужем. Слова «Кто ты? / Ты уж другой или третий? – “Сотый!”», скорее всего, следует соотносить с произведением Гумилева «Память», которое АА очень выделяла, относила у него к числу главных [Хейт 1991: 315, 316]:

Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши
Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
Ты расскажешь мне о тех, что раньше
В этом теле жили до меня.

Жившие раньше в этом теле – это Гумилев-«колдовской ребенок», затем поэт – «он хотел стать богом и царем», затем – «избранник свободы», «мореплаватель и стрелок», потом – воин и наконец – «угрюмый и упрямый зодчий / Храма, восстающего во мгле». Вопрос «Кто ты?» и ответ «Сотый» означают путь метаморфоз, путь преображения, начатый по эту сторону жизни и продолжаемый по ту. Конец стихотворения, написанного в апреле 1921 г., за несколько месяцев до гибели поэта, которого АА считала «визионером и пророком» [Хейт 1991: 313], перекликается с текстом АА. Встреча с «путником» из иного мира знаменует смерть:

Предо мной предстанет, мне неведом,
Путник, скрыв лицо; но все пойму,
Видя льва, стремящегося следом,
И орла, летящего к нему9.

Крикну я... но разве кто поможет,
Чтоб моя душа не умерла?
Только змеи сбрасывают кожи,
Мы меняем души, не тела.

Но героиня АА еще не знает, что умирает, что путник пришел за ней, она думает, что он «зашел <...> ненароком», и пытается удержать его общим воспоминанием: «Побудь же со мною теперь подольше. / Помнишь, мы были с тобою в Польше? / Первое утро в Варшаве...» В таком контексте Польша и Варшава обретают особую ценность. Вероятно, для АА и Гумилева первые дни свадебного путешествия, проведенные в Польше, были подсвечены светом счастья, в их браке очень недолгого.

Стихотворение «Так отлетают темные души...» связано с воспоминанием о Польше 1910 г., но написано в 1940 г. Самое же раннее упоминание о Польше в стихах АА относится ко времени Первой мировой войны, к 1914 г.:

Утешение
                                Там Михаил Архистратиг
                                Его зачислил в рать свою.
                                                        Н. Гумилев

Вестей от него не получишь больше,
Не услышишь ты про него.
В объятой пожарами, скорбной Польше
Не найдешь могилы его.

Пусть дух твой станет тих и покоен,
Уже не будет потерь:
Он Божьего воинства новый воин,
О нем не грусти теперь.

И плакать грешно, и грешно томиться
В милом, родном дому.
Подумай, ты можешь теперь молиться
Заступнику своему.

Кажется очевидным, что «Утешение» посвящено Гумилеву: он воевал, значительная часть «Записок кавалериста», присылавшихся им с фронта, рассказывает о военных действиях на территории Польши; ахматовский тест предварен эпиграфом из его произведения (из африканской поэмы «Мик»). Посвящение Гумилеву указано в ряде ахматоведческих работ10. Однако очевидное не есть безусловное. Известно два автографа, представляющие собой разные редакции этого текста: первые две строфы с датой 19 августа 1914 г. и окончательный вариант, помеченный сентябрем 1914 г., оба текста – без эпиграфа [Тименчик, Лавров 1976: 420]. В журнале «Аполлон» за август – сентябрь 1914 г., на самом деле вышедшем в ноябре того же года11, стихотворение опубликовано уже с эпиграфом [Аполлон 1914: 10]12. Значит, к концу октября или несколько ранее эпиграф появился. К этому времени Гумилев, начавший хлопотать о поступлении на военную службу сразу после начала войны, уже был в действующей армии, 17 октября участвовал в своем первом бою, однако в Польше находился только с 12 ноября [Степанов 2010].

Следует обратить внимание на слова АА, записанные Лукницким: «Стихотворение “В объятой пожарами, скорбной Польше...”, для которого взяты эпиграфом строки Гумилева, относится не к Н<иколаю> С<тепановичу>, а к Михаилу» [Лукницкий 1991: 61]. Кого АА имела в виду, она Лукницкому не открыла, он должен был не знать – и догадываться. До сих пор не было точных сведений об этом и у ахматоведов. В последние десятилетия закрепилось предположение, что это театральный деятель М. Циммерман [см., напр.: Ахматова 1998: 208; Ахматова 2005б: 424], с которым АА много общалась в 1920-е гг., о чем известно прежде всего благодаря дневникам Лукницкого и Пунина. Однако мы не знаем, была ли АА знакома с Циммерманом в 1914 г. Кроме того, личное дело Циммермана от 1925 г., материалы которого пока не опубликованы, показывают, что он не воевал13. Есть и более весомая причина считать, что «Утешение» не связано с Циммерманом. Как выяснил Лукницкий, стихотворение посвящено тому из двух упоминаемых АА Михаилов, которого она называла «Бэби» [Лукницкий 1991: 83; Лукницкий 1997: 40], а Михаил Циммерман и Михаил, зашифрованный именем «Бэби», – разные персонажи, это показывает так называемый донжуанский список АА, составленный ею для Пунина: там Бэби и Циммерман фигурируют отдельно14.

В дневнике Лукницкий называет предположительного адресата «Утешения». Переписывая туда посвящения, проставленные карандашом в «Белой стае», по-видимому, рукой АА, он отмечает: «Стр. 71 “Утешенье”. (Эпиграф) “Михаил” – было подчеркнуто; стерла с насмешливой улыбкой. Тут участвовало слово “Бэби” – тоже стертое. Уж не Лозинский ли?» [Лукницкий 1997: 40]

Михаил Лозинский (1886 – 1955) – знаменитый переводчик Данте, Шекспира, Гете и т. д., в молодости – поэт, автор книги стихов «Горный ключ» (Пг., 1916). Друг АА с 1911 г. и до самой своей смерти. Переводчик Игн. Ивановский, ученик Лозинского и знакомец АА, пишет в воспоминаниях об учителе: «Дружба Лозинского и АА выдержала все испытания жестокого века, была как дар небесный» [Ивановский 2005: 203]. Лозинский – один из тех, на чью помощь АА могла рассчитывать всегда, по ее просьбе он готовил к печати многие ее книги. Ему посвящено немало стихов АА разных лет и воспоминания, где он назван «образцом мужества и благородства» [Ахматова 1996б: 141]15. Стихотворение Лозинского «Не забывшая» (1912) АА считала лучшим из произведений, адресованных ей в начале 1910-х гг.16 Р. Д. Тименчик пишет, что «с Михаилом Лозинским связаны лирические переживания, стоящие за рядом стихотворений АА поздней осени 1913 года», и приводит фрагмент письма АА к Лозинскому сентября 1917 г.: «И странно мне, что четыре года тому назад <...> черная и тихая трагическая осень, о которой я написала так много стихов» (архив М. Л. Лозинского) [Тименчик 2005: 681]. По словам Ирины Витальевны Платоновой-Лозинской, 1914 г., в котором было написано «Утешение», – это «разгар», «подъем» лирических чувств. Но, считает наследница, нет никаких оснований полагать, что Михаил Леонидович, к которому АА относилась с большим уважением, мог иметь прозвище, да еще такое несолидное – Бэби; в архиве Лозинского подтверждений этому нет17. Однако известно, что прозвища были приняты в тесной дружеской компании, куда входили Н. Гумилев, ассириолог и поэт В. Шилейко и М. Лозинский. В 1925 г., воспроизводя высказывание АА: «Бедный Лозинька!», Лукницкий поясняет в скобках: «...так они звали друг друга за глаза: “Шилей”, “Гум” и “Лозинька”» [Лукницкий 1991: 298]. Сам Лозинский в письмах к Шилейко называет АА «Человек»: «Белая Стая отпечатана, остается обложка и брошюровка. Книжку получишь от Человека, с надписанием, из Слепнева...» [Шилейко 1999: 22]. Подтверждением того, что и прозвище «Бэби» в компании фигурировало и относилось к Лозинскому, можно считать запись Лукницкого, пунктирно фиксирующую его разговор с Михаилом Леонидовичем:

«Лозинский: Н. С. <Гумилев>. – “Двор был уведомлен”. Н. С. знал, но не ревновал особенно. Стихи в “Белой стае”.

Лозинский: два беби [Так. – О. Р.], один – Грише. “Подорожник”...» [Лукницкий 1991: 82].

Имеется в виду, что в «Белой стае» есть стихи, посвященные Лозинскому, а в сборнике «Подорожник» два стиха посвящены Лозинскому и один – Г. Фейгину.

Поскольку полной уверенности, что Бэби – это именно Лозинский, у меня все же не было, я обратилась за уточнением к А. Г. Каминской, которая подтвердила мою догадку. «О Лозинском говорили очень много», «Работа Анны Андреевны с Лозинским над “Марьон Делорм”18 шла на моих глазах». В лицо АА называла Лозинского Михаил Леонидович, но за глаза нередко юношеским прозвищем – «Бэби». Существуют документы, подтверждающие, что это прозвище Лозинским было принято и использовалось не только в узком дружеском кружке: в домашнем архиве А. Г. Каминской есть открытки и письма Лозинского начала 1910-х гг., адресованные родной сестре ее матери – поэтессе В. Аренс. Это «легкая переписка», подписаны эпистолы прозвищем «Бэби». Как возникло прозвище, А. Г. Каминская не знает, возможно, в связи с какими-то событиями в литературно-артистическом кабаре «Бродячая собака».

Итак, адресат установлен. Но какое отношение стихотворение о войне может иметь к не воевавшему Лозинскому? Вероятнее всего, «Утешение» было написано по следам разговоров, ведшихся в первые дни войны. Как рассказывала А. Лукницкому, эти дни она провела с Гумилевым, Шилейко и Лозинским; «Потом поехали в Ц<арское> С<ело> с Н. С. ... (О хлопотах Н. С. о поступлении на военную службу: это было очень длительно и утомительно)» [Лукницкий 1991: 101]. Гумилева не хотели брать в армию по состоянию здоровья, но он добился своего. Лозинского, по словам И. В. Платоновой-Лозинской, пытались забрать (возможно, не в первый призыв, а позднее), вопрос долго решался. В результате его не взяли по зрению. «Утешение» могло быть откликом АА на момент, когда считалось, что Лозинскому предстоит участие в войне. Это тем более вероятно, что в творческой биографии АА зафиксирован подобный случай. В 1917 г. было написано стихотворение «О нет, я не тебя любила...» со строками: «Я знаю: это ты, убитый, / Мне хочешь рассказать о том, / И снова вижу холм изрытый / Над окровавленным Днестром». Стихотворение АА посвятила Г. Фейгину, который еще только отправлялся на фронт19.

Вернемся к «Утешению». Несколько позднее самого текста появился эпиграф с именем Гумилева. Подбирая эпиграф, АА, несомненно, думала о судьбе уходящего на фронт мужа. При этом строки из поэмы «Мик» были выбраны потому, что в них упомянут Михаил Архистратиг – святой покровитель Лозинского. Так рядом в стихотворении оказалось два имени: открыто – имя Гумилева и прикровенно – имя главного адресата. При этом «Утешение» связано для АА не с личной потерей, а с предчувствием ее возможности. Сравним ахматовское высказывание по поводу стихотворения 1915 г. «Сколько раз я проклинала...»: «Это ни к кому не относится. Случайно (написано). Никто тогда не умирал...»; по поводу поэмы «У самого моря» (1915): «Царевича тогда, когда писалась поэма, не было <...> поэма – только предчувствие Царевича» [Лукницкий 1997: 40–41 ].

Выяснить, кому посвящено стихотворение, конечно, важно, но это не должно заслонить понимание, что «Утешение» задает архитипическую ситуацию. И строки «В объятой пожарами, скорбной Польше / Не найдешь могилы его» стоит рассмотреть с этой точки зрения. Дата под первыми строфами стихотворения – 19 августа 1914 г. – отмечает ровно месяц с момента, когда (по старому стилю) Германия объявила войну России. В это время уже шли бои русских войск с австро-венгерскими на территории Польши. Потери русских были велики, так что АА, не раз в своей творческой биографии бравшей на себя «роль рокового хора», было кого оплакивать.

Ахматовский образ «скорбной Польши» вскоре получил подтверждение во фронтовых «Записках кавалериста» Гумилева20. В октябре 1914 г. он участвовал в боях с германцами на территории Пруссии, а уже в ноябре – декабре того же года и позднее – на территории Польши.

В 1916 в Петербурге готовился посвященный Польше сборник «Скорбь», стихи для которого прислали Блок, АА, Гумилев и др., но он не вышел. Наверно, АА дала для него стихотворение «Утешение» – возможно, первое в русской литературе времени Первой мировой войны, где Польша сопрягалась со скорбью. Можно предположить, что это стихотворение определило и название сборника, к сожалению, не состоявшегося21.

Итак, даже из этого весьма неполного сообщения ясно, что история и культура Польши были значимы для АА и воспринимались ею не как нечто стороннее, а личностно, во многом – в трагическом ключе, который был органичен для «Музы плача, прекраснейшей из Муз».

Литература

Аполлон 1914 – Аполлон. VI–VII

Ахматова 1996а – Записные книжки Анны Ахматовой. Москва – Torino: Giulio Einaudi editore

Ахматова 1996б – А. А. Ахматова. Соч.: В 2 т. Т. 2. М.: Цитатедель

Ахматова 1998 – А. А. Ахматова. Собр. соч.: В 6 т. Т. 1. Москва: Эллис Лак

Ахматова 2001 – Анна Ахматова: последние годы. Рассказывают Виктор Кривулин, Владимир Муравьев, Томас Венцлова. Санкт-Петербург: Невский Диалект

Ахматова 2005а – А. А. Ахматова. Собр. соч.: В 6 т. Т. 8, доп. Переводы 1950–1960-е годы. Москва: Эллис Лак

Ахматова 2005б – А. А. Ахматова Победа над Судьбой: В 2 т. Т. 2. Москва: Русский путь

Берлин 1991 – И. Берлин. Из воспоминаний «Встречи с русскими писателями» // Воспоминания об Анне Ахматовой. Москва: Советский писатель

Богомолов 1992 – Н. А. Богомолов. Оккультные мотивы в творчестве Гумилева // Н. Гумилев и русский Парнас. Санкт¬-Петербург: Музей Анны Ахматовой в Фонтанном Доме

Гумилев 1994 – Н. С. Гумилев. Записки кавалериста // Гумилев Н. С. «Когда я был влюблен...»: Стихотворения. Поэмы. Пьесы в стихах. Переводы. Избранная проза. М.: Школа-Пресс

Гумилев 2001 – Н. С. Гумилев. Записки кавалериста. М.

Дравич 1977 – А. Дравич. Польская поэзия в переводах Анны Ахматовой и Бориса Пастернака // Мастерство перевода. XI. Москва: Советский писатель. Цит. по публикации на сайте «Social translation – Международная социальная сеть переводчиков» (20.11.2013)

Ефимов 1998 – Неизвестный перевод Анны Ахматовой: Станислав Балинский. Варшавская коляда 1939 года / Предисл. и публ. Е. Ефимова // Знамя. VII

Ивановский 2005 – Игн. Ивановский Воспоминания о Михаиле Лозинском // Нева.VII

Кац, Тименчик 1989 – Б. А. Кац, Р. Д. Тименчик. Анна Ахматова и музыка. Ленинград: Советский композитор

Кравцова 1992 – И. Кравцова. Об одном адресате Анны Ахматовой // Новое литературное обозрение. I

Лукницкая 2005 – В. К .Лукницкая. Любовник. Рыцарь. Летописец. Еще три сенсации из Серебряного века. Санкт-Петербург: Сударыня

Лукницкий 1991 – П. Н. Лукницкий. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. I. 1924 – 25 гг. Paris: Ymca-Press; Русский путь

Лукницкий 1997 – П. Н. Лукницкий. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. II. 1926 – 1927. Париж-Москва: Ymca-Press; Русский путь

Платонова-Лозинская 1989 – И. В. Платонова-Лозинская. Летом семнадцатого года... О дружбе А. Ахматовой и М. Лозинского // Литературное обозрение. V

Платонова-Лозинская 2005 – И. В. Платонова-Лозинская. «Лишь голос твой поет в моих стихах...». По материалам литературного архива М. Л. Лозинского // Звезда VI

Поберезкина 1995 – П. Поберезкина. Польские мотивы в творчестве Анны Ахматовой (Заметки к теме) // Stosunki kulturowo-literackie polsko-wschodniosłowiańskie. Rzeslów Сасина 2013 – В. Сасина. Языковой портрет Польши на основе анализа метапоэтики и художественных текстов акмеистов (Г. В. Иванов, А. А. Ахматова, Н. С. Гумилев, О. Э. Мандельштам) // Rocznik Instytutu Polsko-Rosyjskiego / Ежегодник Русско-польского института. I (IV). Wrocław

Степанов 2010 – Е. Степанов. «И смерти я заглядываю в очи...»: Вокруг «Записок кавалериста» Н. С. Гумилева (1914 – 1915) // Звезда. IV

Тименчик, Лавров 1976 – Р. Д. Тименчик, А. В. Лавров. Материалы А. А. Ахматовой в рукописном отделе Пушкинского Дома // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1974 год. Ленинград: Наука

Тименчик 2005 – Р. Д. Тименчик. Анна Ахматова в 1960-е годы. Москва-Toronto: Водолей Publishers.

Тименчик 2008 – Р. Д. Тименчик. Что вдруг. Статьи о русской литературе прошлого века. Иерусалим-Москва: Гешарим; Мосты культуры

Хейт 1991 – А. Хейт. Поэтическое странствие / Пер. с англ. Дневники, воспоминания, письма А. Ахматовой. Москва: Радуга

Чапски 1996 – Ю. Чапски. Об Анне Ахматовой // Человек и место. Юзеф Чапски. К 100-летию со дня рождения. Krakóv: Zakład Poligraficzny Włodzimierza Skleniardza (каталог выставки, организованной Национальным музеем в Кракове совместно с Музеем Анны Ахматовой в Фонтанном Доме).

Чапский 2005 – Ю. Чапский. Встречи с Ахматовой в Ташкенте // Анна Ахматова: pro et contra: В 2 т. Т. 2. Санкт-Петербург: Изд-во Русской Христианской гуманитарной академии

Черных 2008 – В. А. Черных. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. 1889 – 1966. М.: Индрик

Шилейко 1999 – В. Шилейко. Пометки на полях. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха

Achmatowa 1925 – A. Achmatowa. Paciorki / w przekł. Wandy Borudzkiej, Heleny

Niemirowskiej i Józefa Kramsztyka. Wilno: Tłocznia «Lux»; Warszawa: Tow. Wyd. «Ignis»

Achmatowa 1964 – A. Achmatowa. Poezje. Warszawa

Czapski 1949 – J. Czapski. Na nieludzkiej ziemi. Parys: Instytut Literacki

Примечания

1. Благодарю Р. Д. Тименчика за несколько важных замечаний, сделанных им при прочтении статьи в рукописи. вверх

2. Здесь и далее АА означает «Анна Ахматова». вверх

3. В статье цитируются записи, сделанные во время моих телефонных разговоров с А. Г. Каминской 9 и 11 сентября 2013 г. вверх

4. Воспоминания об АА представляют собой главу из книги Ю. Чапского «На бесчеловечной земле» [Czapski 1949]. Чапский писал также о встрече с АА в 1965 г. в Париже [Чапски 1996]. вверх

5. РГАЛИ, ф. 1234 («Советский писатель»), оп. 8, ед. хр. 43, л. 10 (машинопись). Первая публикация: [Ефимов 1998]. вверх

6. «Requiem по-польски. “Kultura”, пер<евод> Lech Sokol, № 26, 28, VI, 1964» [Ахматова 1996: 659]. вверх

7. Эабани – в современной транскрипции Энкиду, персонаж ассиро-вавилонского эпоса «Гильгамеш». вверх

8. Дом Гумилевых в Царском Селе. вверх

9. Кто «путник» в стихотворении Гумилева, неясно. Глубокий знаток Гумилева Н. А. Богомолов пишет: «По мнению АА, этот путник – смерть. <...> М. Д. Эльзон утверждает, что он – Христос (его аргументы: лев и орел – символы евангелистов Марка и Иоанна <...>). <...> название последней книги Гумилева связано не только с Библией, но и с “Так говорил Заратустра”, где сказано: “Горе этому большому городу! – Я хотел бы уже увидеть огненный столп, в котором он сгорает! Ибо эти огненные столпы должны предшествовать великому полудню. Но это имеет свое время и собственную судьбу”. <...> Целая глава книги Ницше названа “Путник”, орел постоянно сопровождает Заратустру, а в последней главе книги появляется и лев: “Знак явился!” – сказал Заратустра, и его сердце изменилось”. <...> согласно планетной классификации животных, птиц и рыб лев и орел соответствуют солнцу в космическом мире. Таким образом, путник стихотворения – одновременно и Смерть, и Христос, и Заратустра, и Солнце, и, вполне возможно, кто-то еще» [Богомолов 1992: 48–49]. вверх

10. Такой ход мысли представлен, в частности, в статье [Поберезкина 1995:198], а также в [Сасина 2013: 60]. Признаюсь, что и я считала так же, внося «Утешение» в список ахматовских стихов, посвященных Гумилеву [Ахматова 2001: 113, коммент.]. вверх

11. Сообщено Р. Д. Тименчиком. вверх

12. Но в «Аполлоне» в первой строке эпиграфа – «Сам Михаил Архистратиг». вверх

13. За информацию о материалах личного дела М. М. Циммермана (ЦГАЛИ СПб.) благодарю Татьяну Сергеевну Позднякову. вверх

14. Список, хранящийся у А. Г. Каминской, опубликован в изд.: Тименчик Р. Д. Забытые воспоминания // [Тименчик 2008: 326]. вверх

15. Воспоминания написаны в 1966 г., а в 1965 г. для вечера памяти Лозинского АА наговорила на магнитофон «Слово о Лозинском» (перв. публ.: [День 1966]). Об АА и Лозинском см.: [Платонова-Лозинская 1989]; [Платонова-Лозинская 2005]. вверх

16. Ахматова А. А. Лозинский // [Ахматова 1996: 141, 139]. вверх

17. Мой телефонный разговор с И. В. Платоновой-Лозинской, 8 сентября 2013 г. вверх

18. В 1952 – 1953 гг., работая над переводом драмы Виктора Гюго «Марьон Делорм», АА часто обращалась за помощью к Лозинскому. вверх

19. Об этом пишет И. Г. Кравцова: «Решение Фейгина определиться рядовым в одну из ударных частей (на фотографии, подписанной 2 июля 1917 г., он в военной форме) произвело на нее, очевидно, впечатление такой силы, что оно обернулось роковым пророчеством, ставшим одновременно и ценностным определением судьбы. <...> В стихотворении, посвященном одному из тех, чья жизнь (хотя бы только в ее сознании) оказалась оборвана войной, АА досказывает биографию своего героя именно потому, что это героическая биография, и гибель – восполнение до целого, оправдание и завершение не завершенной в себе жизни, несущее тем самым пафос преодоления смерти» [Кравцова 1992: 260–261]. вверх

20. Польша глазами Гумилева: «Южная Польша – одно из красивейших мест России. <...> В таких местах, что бы ты ни делал – любил или воевал, все представляется значительным и чудесным»; «...полька с изможденным, скорбным лицом. Она протягивала мне пригоршню мелких, сморщенных яблок: “Возьми, пан солдат, то есть добже, цукерно”» [Гумилев 1994: 528, 529, 534]. вверх

21. Из письма Сергея Городецкого Федору Сологубу от 10 января 1916 г. [Черных 2008: 112]. вверх