Ахматова приехала в Воронеж навестить Осипа Мандельштама 5 февраля 1936 года. Чтобы осознать сегодня величие этого Поступка, необходимо вспомнить дни предшествующие, события, о которых одни не знают, другие забыли, многие предпочли вовсе о них не думать, словно поэт не предупреждал:
Как в прошедшем грядущее зреет,
Так в грядущем прошлое тлеет –
Страшный праздник мертвой листвы.
Мандельштам был арестован (согласно данным НКВД) в Москве в ночь с 16 на 17 мая 1934 года за антисталинские стихи. Выслан в Чердынь, где пытался покончить с собой, после чего местом ссылки стал Воронеж. Мандельштамы прибыли в Воронеж в конце июня – начале июля, супругов поселили на разных этажах гостиницы «Центральная», расположенной на проспекте Революции (ныне дом № 42–44). /126/
17 августа открылся Первый съезд советских писателей, анкеты для вступления в писательский союз рассылались еще весной. «Мне тоже, – вспоминала Ахматова, – прислали анкету для заполнения. Арест Осипа произвел на меня такое впечатление, что у меня рука не поднялась, чтобы заполнить анкету»1.
Удушие политическое и поэтическое продолжалось. За весь тридцать четвертый год Ахматова написала лишь одно стихотворение.
Я пью за разоренный дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоем,
И за тебя я пью, –
За ложь меня предавших губ,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас. (27 июня)
Таких тостов, такой лирики в отечественной поэзии еще не было. «Последний тост» – не только о себе, о собственной жизни, о бездомности, своей и чужой, о сложных отношениях с Николаем Николаевичем Пуниным, которому посвящены стихи. Личная трагедия перерастает в трагедию историческую и национальную, лирика любовная переплавляется в лирику политическую.
Сентябрь принес радость и короткую передышку: Л. Н. Гумилев, сын Ахматовой, поступил на исторический факультет Ленинградского университета. Пауза оказалась недолгой.
1 декабря убили Кирова, началась планомерная и методическая очистка города трёх революций от «социально чуждых элементов».
23 октября 1935 года арестовали Н. Н. Пунина и Л. Н. Гумилева — мужа и сына.
Уводили тебя на рассвете,
За тобой, как на выносе, шла,
В темной горнице плакали дети,
У божницы свеча оплыла.
На губах твоих холод иконки,
Смертный пот на челе... Не забыть! —
Буду я, как стрелецкие женки,
Под кремлевскими башнями выть. (осень 1935) /127/
1 ноября Ахматова отправляет письмо Сталину. Сколько подобных писем было отправлено вождю, не знает никто. Ахматовское письмо сохранилось.
«Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович,
зная Ваше внимательное отношение к культурным силам страны и в частности к писателям, я решаюсь обратиться к Вам с этим письмом. 23 октября в Ленинграде арестованы Н.К.В.Д. (так в тексте – А.К.) мой муж Николай Николаевич Пунин (профессор Академии художеств) и мой сын Лев Николаевич Гумилев (студент Л.Г.У.). Иосиф Виссарионович, я не знаю, в чем их обвиняют, но даю Вам честное слово, что они ни фашисты, ни шпионы, ни участники контрреволюционных обществ. Я живу в С.С.Р. с начала Революции, я никогда не хотела покинуть страну, с которой связана разумом и сердцем. Несмотря на то, что стихи мои не печатаются и отзывы критики доставляют мне много горьких минут, я не падала духом; в очень тяжелых моральных и материальных условиях я продолжала работать и уже напечатала одну работу о Пушкине, вторая печатается. В Ленинграде я живу очень уединенно и часто подолгу болею. Арест двух единственных близких мне людей наносит мне такой удар, который я уже не могу перенести. Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, вернуть мне мужа и сына, уверенная, что об этом никогда и никто не пожалеет»2.
Письмо вымученное, страдательное, в чём-то даже уничижительное, продиктовано страхом за мужа и сына. А рядом с письмом, видимо, чуть позже, появляются стихи как продолжение письма, как вызов, обличение, проклятие. Стихи не датированы, опасно ставить дату, строки жгут, кричат, кровоточат:
Я приснюсь тебе черной овцою
На нетвердых, сухих ногах,
Подойду, заблею, завою:
«Сладко ль ужинал, падишах?
Ты вселенную держишь, как бусу,
Светлой волей Аллаха храним...
И пришелся ль сынок мой по вкусу
И тебе и деткам твоим?».
Копия ахматовского письма передана наркому внутренних дел Генриху Ягоде с резолюцией: «Освободить из-под ареста и Пунина, и Гумилева и сообщить об исполнении. И. Сталин». Одновременно с /128/ резолюцией Сталина Ягода получил докладную записку начальника Управления НКВД по Ленинградской области М. А. Заковского, требовавшего санкцию на арест Ахматовой. Требование Заковского осталось без удовлетворения.
13 декабря выпущенного на свободу студента первого курса исторического факультета Л. Н. Гумилёва отчисляют из Ленинградского университета «по личному заявлению». Н. Н. Пунин продолжает пока служить в Академии художеств и Университете.
Новый, тысяча девятьсот тридцать шестой год, начался знаменательно: 25 января состоялось заседание курортно-бытовой комиссии при Секторе персональных пенсионеров Ленгорсобеза. На этом историческом заседании было решено прекратить выплату А. Ахматовой персональной пенсии за литературную деятельность.
Итак, кто же приехал в Воронеж 5 февраля?
Поэт, ни одна строка которого не была напечатана после 1924 года; поэт, отказавшийся вступить в Союз советских писателей.
Приехала вдова расстрелянного «за участие в контрреволюционном заговоре» Николая Гумилева, мать и жена «членов контрреволюционной террористической организации Л. Н. Гумилева и Н. Н. Пунина», хотя отпущенных на свободу, однако не лишенных пристального пригляда соответствующих органов.
В Воронеж приехал не поэт с европейской известностью, приехала больная усталая женщина без определённого положения в обществе, без работы, без дома; приехала беженка, которой советская конституция гарантировала право выбирать и умирать.
Не приехать Ахматова не могла. Она помнила и сохранила письмо Мандельштама восьмилетней давности: «Знайте, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми: с Николаем Степановичем (Гумилевым – А.К.) и с Вами».
Если можно доверять зимнему расписанию поездов за 1935–1936 годы, Ахматова выехала из Москвы 4 февраля поездом № 076 в 23 часа 20 минут.
Вокруг этой поездки возникла легенда — воспоминания Т. А. Русановой, – растиражированная теперь уже забытым Союзом профессиональных литераторов. Познакомимся сначала с легендой, а потом попытаемся представить, что же было на самом деле.
Вспоминает Т. А. Русанова.
«В самом начале февраля 1936 года я возвращалась со студенческих каникул из Москвы домой в Воронеж. /129/
Поезд уходил вечером. Вагон был обычный плацкартный, на 6 мест в каждом отсеке. Я заняла свою нижнюю полку слева, и свободной осталось только одно верхнее место справа – как раз против меня. Оно оставалось пустым почти до самого отъезда, и лишь за какую-то минуту до отправления поезда появилась (подумать только!) Анна Ахматова. <...>
Она была одета в зимнее пальто бледно-песочного цвета с мелкой темной пестринкой. Небольшой воротничок коричневого меха оттенял матовую бледность лица. Меховые манжеты почти скрывали кисти рук. Свободного покроя, со спущенными плечами, пальто расширялось книзу, напоминая колокол.
Мы все тогда сходили с ума от ее стихов, и у меня с собой был маленький прелестный томик «Anno Domini MCMXXI»... Я вынула его из сумочки и стала вертеть в руках перед носом соседей. Необычная книжечка привлекла внимание, и один из попутчиков спросил:
– Что это у Вас? Дайте посмотреть.
Я ответила громко: – Это стихи Анны Ахматовой, – и протянула ему книжечку.
Ахматова резко повернула к нам свою неповторимую голову и вдруг, быстро протянув сверху руку, схватила книжечку. (?!)
Посмотрела, сказала, как будто даже гневно: «Это мои стихи». Еще раз взглянула на томик и сунула мне его обратно.
Утром приехали в Воронеж (замечу в скобках: поезд пришел в 16 часов сорок шесть минут – А.К.), и Ахматова как-то сразу исчезла. Я рассказала об этой встрече своим сокурсникам в университете, но они почему-то сначала мне не поверили.
Костя Гусев, усомнившись в моем рассказе, даже выяснял, действительно ли Ахматова приехала в Воронеж. Убедившись в этом, он вместе с друзьями-поэтами отправился навестить Осипа Мандельштама и Анну Ахматову.
Молодые дарования, как всегда, задиристые и не очень выдержанные, затеяли спор с великими поэтами о смысле, целях, задачах и судьбах поэзии вообще и советской поэзии, на данном этапе, в частности. Но ушли недовольные, не обретя единомышленников. Причем по молодости недовольство своё выразили и осудили великих решительно и не слишком стесняясь в выражениях»3.
От восторженно-благостной легенды, сочиненной Т. А. Русановой, обратимся к другим свидетельствам.
Ахматову провожали из Москвы Эмма Григорьевна Герштейн и брат Н. Я. Мандельштам Евгений Яковлевич Хазин. «Он, – вспоминала /130/ Э. Г. Герштейн, — не догадался сразу при входе в вагон заказать у проводницы постель. Когда я спохватилась, ни белья, ни матрацев уже не осталось. Я с огорчением сказала об этом Анне Андреевне, прямо сидевшей на жесткой скамейке. Она ответила по-королевски небрежно: “Все равно”»4.
Мандельштамы ждали Ахматову больше года, негодовали на ее медлительность, обижались, требовали немедленного приезда. Накануне даже отправили телеграмму о якобы тяжелой болезни Мандельштама. Был в их поступках и сугубо практический интерес – привезёт ли она деньги?
В день приезда Ахматовой объявленный в телеграмме больным Мандельштам остался дома, встречать Ахматову отправились Надежда Яковлевна и Сергей Борисович Рудаков, воронежский друг Мандельштамов.
Первое впечатление Рудакова: «Анна Ахматова – в старом, старом пальто и сама старая. Вид кошмарный. Сажу их на извозчика, сам трамваем. Приезжаем почти одновременно. Вхожу: она еще не разделась. Осип полупомешался от переживаний»5.
Прерву Рудакова, чтобы напомнить: он пишет ежедневно, вернее еженощно, стараясь ничего не упустить, понимая, какой подарок сделала ему судьба. Его письма жене – бесценный источник, где обстоятельно рассказано о воронежских днях Ахматовой.
Рудаков способный рисовальщик. Он вглядывается в Ахматову, возможно, уже решив сделать её портрет. Но в первые моменты он, подобно Мандельштаму, переполнен переживаниями, он даже не в состоянии до конца осознать и выразить свои чувства: «Она снимает шляпу и преображается. Когда она оживлена, лицо прекрасно и лишено возраста. Чудные волосы. Очень похудела, что дает стройность. Пока не привык – минуты потускнения, просто страшные, почти безобразные».
В маленькой комнате Мандельштамов, которую они снимали в доме на углу проспекта Революции и улицы 25-го Октября, стало непривычно тесно. Чтобы Ахматова могла прийти в себя после дороги и переодеться, Мандельштам с Рудаковым отправились в магазин, а затем в музыкальный техникум на добролюбовский вечер, где отмечали столетие со дня рождения критика–демократа.
Обстановка в комнате Мандельштамов более чем скромная: стол, несколько стульев и лишь одно спальное место. Поэтому заранее было решено, что ночевать Ахматова будет неподалёку, в семье Федора Яковлевича Маранца, живущего на Поднабережной улице (ныне ул. 20-летия ВЛКСМ, д. 59). /131/
Каждый вечер и каждое утро Ахматова совершает вынужденную прогулку по проспекту Революции: от Мандельштамов к Маранцам – вечером, от Маранцев к Мандельштамам – утром. Время прогулки ограничивается расстоянием между двумя домами – 20-25 минут.
Круг людей, встречавшихся с Ахматовой в Воронеже, ограничен столь же строго: Мандельштамы, Маранцы, Рудаков. Воронежские писатели узнали о приезде Ахматовой от Мандельштама, но никто не рискнул с ней встретиться.
Сопровождал Ахматову обычно Рудаков, сообщавший с гордостью жене: «Лика, как она изумительно красива. Ты можешь себе представить, что идешь под руку с Гумилевым? Вот, что, ты представишь, я испытывал, когда ее провожал к Маранцам».
Рудаков — надёжный свидетель, но самый важный, самый главный, первый разговор Мандельштама и Ахматовой происходил без него. Об этом позднее рассказала сама Ахматова: «В феврале 1936 года я была у Мандельштамов в Воронеже и узнала все подробности его “дела”. Он рассказал мне, как в припадке умоисступления бегал по Чердыни и разыскивал мой расстрелянный труп, о чем говорил кому попало...»6. Если даже Рудаков присутствовал при этом разговоре, он не рискнул намекнуть о нём в письмах к жене.
Судьба Рудакова не менее трагична, чем судьба Мандельштама. Талантливый литературовед, как аттестовал его Юрий Тынянов, Рудаков, мечтал написать книгу о русской поэзии. Лишённый возможности окончить Ленинградский институт истории искусств, высланный в Воронеж, перебиваясь случайными заработками, Рудаков не отрёкся от своей мечты. Он осуществил её здесь, в Воронеже, став биографом, текстологом, исследователем Мандельштама. Возникла беспрецедентная ситуация: ссыльный исследователь пишет книгу о ссыльном поэте, сравнивая его с Вергилием. «Я изучаю дивную конструкцию, – с гордостью пишет Рудаков жене, – секрет которой скрыт от смертного, изучаю живого Мандельштама».
Кому в Воронеже можно было показать собранное и сделанное, кто мог оценить работу Рудакова? Ахматова оказалась первым и, скорее всего, единственным человеком, видевшим и читавшим созданные Рудаковым «Труды и дни Мандельштама». Так можно условно назвать безвозвратно утерянную рукопись Рудакова.
«Мы с Анной Андреевной, – сообщает жене Рудаков 6 февраля, – просматривали куски моей текстологии». (Речь идет о систематическом изучении черновых и беловых рукописей /132/ Мандельштама, уточнении датировки отдельных стихов, установлении лиц, которым стихи посвящены). «Она, – продолжает Рудаков, – кажется, не ждала увидеть то, что нашла». Ахматова поражена и удивлена, она поверила Рудакову, об этом в письме от 9 февраля.
«Теперь главнейшее. Сижу днём на диване с Анной Андреевной. И думаю – как сформулировать вопрос о работе над Гумилевым. Так сидели молча минут 40. Она оборачивается и говорит: когда будете в Ленинграде, я ознакомлю вас со всеми etc». Слово Ахматова сдержала, вернувшийся в Ленинград Рудаков получил значительную часть гумилевского архива.
7 февраля Мандельштам рассказывает Ахматовой о стихах Рудакова. Решено после обеда слушать Рудакова.
«Вечер – чтенье Данта, разговоры. Шуток много. Вместе они очень веселые» – комментирует Рудаков.
8 февраля – очень важный день, хозяйственный и творческий. «Анна Андреевна уже собирается ехать. Это вчера дало трещину в спокойствии. Сегодня хуже – все переволнованы. Она страшная умница. Сегодня мы с нею обед готовили: варили щи – вышло очень вкусно».
Возможно, в этот день обычный маршрут Ахматовой был нарушен – потребовалось зайти на рынок, чтобы закупить необходимые для щей продукты.
«Жаль, – продолжает Рудаков, – если не удастся большой профиль сделать. Может быть завтра. Сегодня секретный вариант».
Петербургская исследовательница Ольга Рубинчик выпустила прекрасный альбом – «В ста зеркалах: Анна Ахматова в портретах современников». В альбоме 82 портрета Ахматовой, среди которых впервые воспроизведены два ахматовских силуэта, сделанные Рудаковым в Воронеже. Один из них датирован 11-м февраля, когда художник, вероятно, работал над силуэтом с согласия Ахматовой. Именно в этот день он писал: «Законченного профиля так и не сделал...». Второй силуэт не датирован. Видимо, это и есть «секретный вариант» – первый набросок, сделанный без ведома Ахматовой.
Главные события 9 февраля: «Сегодня Осип (дополнительно) читал стихи 1930 года etc». Здесь важны два момента: слово «дополнительно» и латинское etc — «и так далее». Импульсивный, темпераментный, «псих» (по домашней терминологии Рудакова) – Мандельштам едва ли мог не прочитать Ахматовой новые стихи, созданные в Воронеже. Когда же состоялось первое, не дополнительное /133/ чтение? Возможно, 7 или 8 февраля. 9 февраля Мандельштам, безусловно, читал новые стихи во второй раз – дополнительно. Об этом как будто свидетельствуют слова «стихи 1930 года etc». Следовательно, Мандельштам читал дважды.
Ахматова в Воронеже стихи не читала. Старые были хорошо известны и Мандельштаму, и Рудакову, новых не было.
Рассказав о чтении Мандельштама, Рудаков добавляет: «Едет Анна Андреевна, очевидно, 11-го, сперва в Москву. С Осипом обсуждали ее молчание стиховое».
Затем Рудаков, прекрасно сознавая значимость сказанного Мандельштамом, передает его слова как прямое высказывание поэта – в кавычках.
Он: «Она – плотоядная чайка, где исторические события – там слышится голос Ахматовой. И события – только гребень, верх волны: война, революция. Ровная и глубокая полоса жизни у нее стихов не дает. Это сказывается как боязнь самоповторения, как мнимое истощение в течение паузы».
Последний перед отъездом день, 10 февраля, прошел как обычно. Утром Ахматова отправляется к Мандельштамам, обедает, беседует с Рудаковым, вспоминает о поездке с Гумилевым к сыну в Бежецк, возвращается ночевать к Маранцам.
Теперь пора напомнить замечание Н. Я. Мандельштам, высказанное после первой публикации ахматовского стихотворения «Воронеж»: «Приехала к ссыльному поэту, а о чем написала? О памятнике Петру? О Куликовом поле?»7 . Н. Мандельштам, ничего не знавшая о письмах Рудакова, повторяет не слова, а мысль Мандельштама, засвидетельствованную его Воронежским биографом, – «приезд Анны Андреевны – общественный шаг». Таким общественным шагом стали стихи, где встреча поэтов в Воронеже сравнивается с брачным пиром – высшей мерой человеческого счастья.
В стихах Ахматова написала о том, что видела каждый день, что запомнила: Воронежский Пётр, обледенелая дорога от одного дома до другого («по хрусталям я прохожу несмело»), узорные санки и восхитивший её вид на заречную часть города с проспекта Революции. Больше она, к сожалению, ничего не видела.
Отъезд был суетливым и будничным. Прочитаем последний раз Рудакова: «Билет сидячий в вагоне «Воронеж – Москва». Сидели в буфете – поезд опаздывал на 2 часа. Как подали вагон – безумные психи усадили ее где-то на 4-м пути, и домой. Одному мне оставаться /134/ было нелепо. И чувство, что она так и сейчас не уехала, а с чемоданчиком и сумкой для провизии сидит в своем вагоне, что вагон так и стоит вне состава».
Ахматова уехала. Дорога от Воронежа до Москвы заняла семнадцать часов.
1. Ахматова Анна. Сочинения. В 2-х т. Т. 2. Проза. Переводы. – М., 1990. С.216.
2. «Освободить из под ареста и Пунина и Гумилева и сообщить об исполнении» // Источник: Документы русской истории. 1999. № 1. С. 77.
3. Русанова Т.А. Нечаянная встреча // Русанова А.А., Русанова Т.А. Встречи с Ахматовой и Мандельштамом. Воронеж, 1991. С. 4 – 6.
4. Герштейн Э. Вблизи поэта // Герштейн Э. Мемуары. – М., 1998. С. 63.
5. Герштейн Э. Мандельштам в Воронеже (по письмам С. Б. Рудакова) // Герштейн Э. Мемуары. – М., 1998. С.167. Все сноски на письма Рудаков даются по этому изданию (С.167–172).
6. Ахматова А. Листки из дневника // Ахматова А. Соч.. В 2-х т. Т. 2. Проза. Переводы. – М., 1990. С.216.
7. Герштейн Э. Мемуары. – М., 1998. С. 61.
|
|